Друг моего отца

Долго, пока механический голос не сообщил, что «абонент не отвечает». Как будто я сам не понял. Но перезванивать не стал – вернулся Эбнер.

Невысокий, полноватый, мешковатый даже в купальных плавках, Эбнер был из тех людей, что словно всегда были пожилыми, но при этом не старились. Я знал его без малого лет восемнадцать, или чуть больше, и всегда он выглядел помятым, отёчным, будто с вечного бодуна, и обманчиво безобидным. Разве что тогда седины было меньше, а теперь он стал белый как лунь. Эдакий комиссар Мегрэ в исполнении Жана Гобена или Леонов в «Джентльменах удачи».

Выпивоха-добряк, только с подозрительно пытливым взглядом. А ещё под неказистым фасадом скрывались феноменальная память и недюжинный умище. Мой главный консультант, учитель, крупнейший аукционный специалист и человек, благодаря авторитету и связям которого, я теперь имею этот бизнес и то, что имею.

– Это ты чего тут понарисовал? Сердечки? – поставил Вениамин Наумович поднос с графином и закусками на край бассейна, плюхнулся в термальную воду.

Поднял волну, нырнув, пока я с недоумением рассматривал свои художества: и правда два сердечка, перекрывающие друг друга. И, потом только, пригладив мокрую седину, сел рядом со мной на кафельную скамью. – Жениться тебе пора, Арман.

– Ты же знаешь, я не могу, – сполз я по кафелю в воду по грудь, положил голову на бортик и уставился в нереально синее вечернее небо.

– Всё ты могёшь, просто дал себе какой-то дурацкий зарок, – разлил он по стаканам мутную малиновую жидкость, и один подал мне.

– Опять твой забродивший яблочный сок?

– Не забродивший сок, а мост.

А это вообще штурм – перебродившее виноградное сусло. Ты, дружище, в Австрии, а это настоящие символы её осени. Скажи спасибо, что я тебя на фестиваль «Крестьянская осень» с коровами и сеном не потащил.

– Спасибо, – повёл я рукой, словно отбивал поясной поклон и подвинул под затылок полотенце. – Мне твоих деревенских забегаловок хватило.

– Забегаловка, – передразнил он. – Да что ты понимаешь в настоящем хойригере? Это, между прочим, традиционная австрийская таверна.

И ты от вопроса-то не уходи. Что с тобой, Армаш? Что-то не нравится мне, как ты киснешь.

– Я не кисну, Вень. Просто день такой. У дочки Андрюхиной сегодня день рождения. Давай, не чокаясь, за её отца, – поднял я голову. И высосал его сладенькую медовушку большими глотками до дна.

Эбнер только пригубил и отставил стакан.

– Сколько ей уже?

– Двадцать три. И Андрюхи уже восемнадцать лет как нет, а этот козёл всё живёт и живёт.