Плохие девочки не плачут. Книга 3

Мой романтичный шеф-монтажник направляется к кровати, садится, широко расставив ноги, чуть отклоняется назад, опираясь на ладони, принимает расслабленную позу.

Действительно решил обсудить особенности дизайна или…

— Чересчур пестрая обстановка, не находишь?

— Наверное, — отвечаю сдавленно, мне едва удается разлепить онемевшие губы.

Зверь нагулял аппетит и размышляет над тем, как лучше сожрать добычу.

Насмерть поразить единственным броском или мучить очень долго, растягивать пытку с творческим запалом прирожденного садиста?

О, нет, не надейся на быстрое избавление.

Гораздо любопытнее загнать в капкан, захлопнуть ловушку и наблюдать, как наивное создание бьется о прочные стены. А после выпустить на волю, подарить видимость свободы и вновь вонзить когти, резко возвращая обратно в жестокую реальность. Залечить кровоточащие раны, сбить с толку напускной нежностью и лишь тогда раздирать глотку острыми клыками.

Настоящая охота будоражит и возбуждает.

Фон Вейганд сдерживался после подвала, позволил полностью прийти в норму и восстановиться. Сдерживался накануне бала, чтобы не изуродовать синяками и ссадинами накануне ответственного выхода в свет. Сдерживался в Финляндии, поскольку желал наградить сказкой, а после моих рыданий ограничился целомудренными объятьями да трепетными поцелуями.

Однако сдерживаться вечно не намеревался.

Он желал продолжить то, что начал в темнице.

Цепи, плети, пыточные орудия — исключительно антураж, привлекательная обертка, подкрепляющая эстетический эффект.

Он мог скрутить меня в морской узел без дополнительной помощи. Его воображения хватило бы на самые жуткие вещи. Впрочем, ему зачастую нравилось просто смотреть. Следить за тем, как острый нож вспарывает кружевную материю, как сверкающая сталь наручников обрамляет тонкие запястья, как полосует нежную кожу кнут, как искушает трепетом податливая плоть, откликаясь на малейшее воздействие.

Не уверена, что доставляет большее наслаждение: причинять боль или терзать угрозой ее причинения. Вести по краю, по самому лезвию, по тончайшему острию.

— Meine Schlampe, — произносит фон Вейганд с недоброй улыбкой на устах и жестом манит приблизиться.

Совершаю слабую попытку подняться и замираю, услышав хлесткое:

— Нет.