Няня из Чайноботтам

Игла на граммофоне выпиливала из пластинки какие-то хрипы. Мадам Бджиллинг, отчего-то бледная и заплаканная, замерла на пути между стойкой и камином. У самой стойки стояли двое незнакомцев – судя по дорожным костюмам и чемоданам, новые постояльцы, перепуганные и взбудораженные. Но самое любопытное происходило у столика.

Боцман Бджиллинг, багровый от ярости, держал мистера Пинсли, заломив ему руку за спину и упирая голову последнего в столешницу. Лицо старика было искажено от боли и страха, и помимо этого, влажно блестело от вина, которое, судя по всему, незадолго до того в него плеснули.

– Что здесь творится?! – рявкнул Бёрджес голосом своей другой личности.

Первой пришла в себя хозяйка гостиницы."

"– Брегор напал на Пинсли!

– Заткнись, Берта! – гаркнул боцман. – Этот выползыш старый пытался шулерить! Да у меня глаз наметан на такое, вот суну его рожей в камин – поймет, что не стоит карты слюнявить!

– Я… Я и не думал! – запротестовал было старик, и Бджиллинг с силой вдавил его лицо в стол.

Настроение у Бёрджеса после его неудачной прогулки по Моряцким кварталам было и без того не слишком благодушным, и все это сейчас вызвало у него предсказуемое раздражение.

– Отпустите мистера Пинсли, – велел он. – Немедленно!

Боцман не послушался.

– Кто ты такой, чтобы здесь приказывать, крыса береговая?

– Уши забились водорослями? Я не буду повторять дважды, крыса морская.

Бёрджес угрожающе шагнул к столу, и Бджиллинг, отпустив старика, схватился за бутылку, намереваясь использовать ее в качестве оружия.

– Брегор! – воскликнула мадам Бджиллинг. – Не надо!

– Я же велел тебе заткнуться! Совсем распустилась тут без меня…

Боцман качнулся и… приложился к горлышку, видимо, решив не тратить попусту остатки вина в бутылке. После чего отшвырнул ее в сторону, утер губы рукавом и, бросив уничижающий взгляд на Бёрджеса, направился к лестнице. При этом он так сильно пошатывался, будто ступал не по полу, а по палубе судна, попавшего в шторм.

Когда он поравнялся с супругой, та отшатнулась.

– Я буду у себя, – заплетающимся языком сказал боцман. – И приведи уже наконец девчонку. Будешь и дальше ее прятать, я тут все переверну кверху дном, поняла меня? Она моя… ик… моя дочь.

Пока он не скрылся на лестнице и его шаги не стихли, все присутствующие продолжали оставаться на своих местах, и лишь мистер Пинсли жалобно стонал, прижимая к груди руку.