Горькая полынь моей памяти

Эли! Эли!

– Как тебя угораздило-то? – проныла тётка. – С виду вроде приличный. Пойдём, сынок, я тебе расскажу.

Рассказала: «Убежала Нинка из дома, четырнадцати лет ей не было. В шестнадцать в ПТУ в Архангельске поступила, а ещё позже, годам к двадцати, роман закрутила с капитаном тралового судна, рыболовецкого. Забеременела, капитану оказалась не нужна. Нинка тут же подцепила матроса с этого же судна, соврала ему, что он него ребёнок, вышла замуж. Позже всё раскрылось, пришлось возвращаться домой, с Элькой на руках.

Говорили дурной – сдай девчонку в детский дом, не будет жизни с ней. А она жалостливая была, не сдала.

К Эльке, когда подрастать начала, мужики слетались, как осы на мёд, даже из Архангельска один приезжал. Важный, старый уже, а всё туда же. У Нинки из-за этого с сожителями не ладилось. Как сложится, когда девка жопой крутит перед каждым? Митька, последний сожитель Нинки, не утерпел, завалил Эльку, так та – в полицию заявление написала. А что писать? Восемнадцать лет есть – уголовный кодекс позволяет, ей так и сказали.

Элька сразу исчезла, как в воду канула, только сказала Митьке, что отомстит.

А тут появилась – с деньгами, в золоте. Нинка хвасталась, а на следующий день ни её не стало, ни Митьки»."

"До конца поздней осени Дамир подрядился матросом на траловое судно – работа изматывающая, отупляющая, заставляющая забыться. Когда был не на вахте – пил по-чёрному. Грозились уволить, не выплатить заработанное. Какое это имело значение для него? Несколько раз он смотрел в холодную воду и ловил себя на том, что медленно перегибается через бортик, готовясь встретиться с ледяной водой.

Останавливал голос: «Ах ты, собака немая, удумал!», и Дамир возвращался на вахту, а потом к дешёвому пойлу.

Зимой жил в Архангельске, работал в порту, в каких-то магазинчиках, иногда за малую мзду, порой за бутылку и пожрать. С кем-то жил, кажется, её звали Маша или Даша. Приходили какие-то мужики, с ними пил, братался, дрался, снова пил. Просыпался в отделениях полиции, не мог вспомнить, кто он, откуда.

Появлялась Маша или Даша, – кто бы напомнил её имя или внешность, сколько лет, есть ли дети, – тащила в квартиру с ободранными обоями, отпаивала бульоном из кубиков. А вечером снова пили, орали, блевали.

И он падал, падал, падал, опускался ниже дна, пока однажды не открыл глаза в яркий свет с единственной мыслью, что наконец-то сдох. Оглядел чистые, светлые стены, жалюзи на окне и холёную морду Юнусова.

– Набегался, Форест Гамп? – усмехаясь, спросил друг.