Горькая полынь моей памяти

– Пошли на улицу, ты мне сейчас пациентов распугаешь.

– Пошли, – согласился Дамир. Он бы пошёл куда угодно, лишь бы узнать, что произошло.

– Ты знаешь, что случилось с Тимуром? Отчего всё произошло? – в лоб задал вопрос Дамир, ему было не до подбора слов, Иванушкина не нежная Карима.

– В смысле? – Натка посмотрела на приятеля, как на сумасшедшего.

– От чего он умер?

Натка произнесла диагноз, не говоривший Дамиру ровным счётом ничего, набор звуков, не более. Он, естественно, читал о беременности, её течении, родах, первых месяцах жизни младенца.

Жизни, а не смерти.

– И ничего нельзя было сделать?

– Можно, – прищурилась Иванушкина, окидывая Файзулина взглядом, от которого и черт бы спрыгнул в преисподнюю, кусая собственный хвост. – Аборт!

– В смысле?

– В прямом. Аборт, искусственные роды.

– Подожди… – Дамир мотнул головой. – Почему?

– Потому что есть патологии, не совместимые с жизнью плода. Единственное, что можно сделать в таких случаях – аборт.

– Это именно такой случай?

– Именно, – отрезала Иванушкина.

– Почему? Почему она не… – слово «аборт» в отношении собственного ребёнка он произнести не смог, но и оттолкнуть доводы Иванушкиной тоже.

– Некоторые до последнего верят, что врачи обманывают. Некоторые просто верят - в бога, в каббалу, в лечебное действие подорожника. Жену спрашивай, а не меня, почему она не сделала аборт, почему тебе ничего не сказала.

– Я тебе не верю, – всё, что выдавил из себя Дамир.

Эля не верила в бога, чёрта, каббалу, она не стала бы рожать заранее обречённого младенца на свет.

Не в её духе. Не в духе человека, рассчитывающего получить «хлебную» профессию и твёрдо стоять на ногах, зарабатывая себе на «хлебушек». Да она, чёрт возьми, не стала бы рожать даже при подозрениях, не то что при точной диагностике. Хорошо ли это, плохо ли, Дамир не задумывался. Он не питал иллюзий в её отношении и принимал Элю такой, какая она есть. Элеонора – не жертва обстоятельств, никогда ею не была, и ни за что не стала бы.

– Мне от твоего «верю – не верю» ни тепло, ни холодно, Файзулин, – прошипела, как кошка, Натка. – Она хотела сделать, точно знаю, хотела. Приезжала ко мне, я видела скрининг, договорилась с отделением, её ждали, но она не приехала. Не приехала! А ты вместо того, чтобы слюни тут распускать, подумай, через какой адище прошла она, как страдал твой сын, – слова звучали, как пощёчины, резко, отдаваясь невыносимой, острой болью.