Назову своей

Шура покорно уселась напротив, опустив ладони на оголённые коленки. Уставилась на поверхность стола, разглядывая древесный рисунок палисандра. Прекрасное, чудесное утро, продолжение не менее шикарной ночи, о которой не хотелось вспоминать до скончания веков.

Игнат переставил грязную посуду в мойку, быстро сполоснул, закинул в посудомоечную машину, проделав всё на автомате, погрузившись в нерадостные мысли. Шура молча наблюдала за его движениями, никак не комментируя происходящее. Отвернулась, принялась с остервенением натирать стол, будто за ним отобедала рота голодных новобранцев.

Сполоснул руки, машинально вытер услужливо поданным полотенцем, вышел в прихожую, обулся, оправил форму, глянул в зеркало, перевёл глаза на Шуру, она стояла в той же позе, что и на кухне: вытянувшись, руки по швам, пятки вместе, носки врозь. Голова опущена, взгляд блуждает по полу, разглядывая рисунок паркета.

– Поцелуешь? – спросил он, нагнувшись рядом с Шурой.

Та уставилась в лицо Игната, опалив зеленью, нервно сглотнула, сжала губы до синевы, потом привстала на цыпочки, ткнула в щёку сухим ртом, фыркнула недовольно в ухо.

– Хорошего дня, – максимально спокойно сказал Игнат, не выдав не единой эмоции, главная из которых болталась, как фекалия в проруби – раздражение.

– Хорошего, – фыркнула Шура.

Игнат приподнял бровь. Смотрите-ка на этого ежа: иглы топорщит, носом недовольно водит, фырчит, вот только иголки молочные, как зубы ребёнка.

Вышел на лестничную клетку, аккуратно закрыв за собой дверь, вдохнул, выдохнул, борясь с бурлящим раздражением на ситуацию, Шуру, себя. С той стороны стояла тишина, которую внезапно разрезал грохот чего-то, ударившегося о полотно двери, и сразу звон разбившегося стекла.

Игнат тут же повернул ключ, распахнул дверь, кинул взгляд на пол перед собой: осколки стекла, растекающаяся лужа, сломанные диантусы, как выразилась флорист, по мнению же Игната – просто пышные, источающие сладкий аромат гвоздики, которые он подарил жене несколько дней назад.

– Не двигайся, – рявкнул он, наступил на осколки, с хрустящим звуком превращая тонкое стекло в крошево. Подхватил Шуру, водрузил на пуф, стоящий тут же, в прихожей, отправился за веником с совком.

– Я сама, – испуганно пропищала Шура вслед.

– Стой уже, «сама» она…

Убирал осколки, переломанные, несчастные цветы, игнорируя нервные всхлипы Шуры.