Старая дева

Это не то что «довела» и «сама виновата», это единственное, что они понимают. Пинки, тычки, проще говоря — силу. Нет силы — нет власти, и каждый раз, когда я условно сдаюсь, я рискую быть обманутой и, возможно, и мертвой. С покорением силе мне ничего не сделать, надо принять… и держать себя в руках, как бы не было трудно. Я — дитя иного времени, я не смогу принести в этот мир, в этот век зачатки гуманизма, но сохраню его в себе.

Прячешь руки за спину и сцепляешь их в замок вместо того, чтобы надавать очередной притворщице пощечин, пусть имеешь на это полное право.

Степанида сжала губки в гузку, сморщила лицо старым яблочком. Ей хотелось обрядиться страдалицей, а бессердечная я требовала доклада. Это в ее планы не вписывалось, она спешно принимала решение, как спасти ситуацию, и никак не могла определиться.

И опять у меня мелькнула мысль избавиться от части крестьян. Толку нет, одни лишь проблемы. Нанять людей вольных — и руки будут, и головы, если мне повезет.

Я не была жестоким или злым человеком. Мне казалось, что не была. За всю мою жизнь я не слышала обвинений ни в подлости, ни в излишней черствости.

— Все уже спать легли, барышня. Анна дверь заперла, по всему дому прошла. Я лежу, сна-то нет, думы всякие… И стук в окошко — Егор… Я ему дверь и открыла, — быстро, тихим шепотом, проговорила Степанида. Как-то очень рассудительно у нее это вышло, но я сосредоточилась на другом."

"Окошко? В комнатках, где дворня спала, не было как таковых окон, разве что щели, чтобы впустить немного воздуха, но допустим.

— Как вошел, мне велел убраться. Я и ушла к себе, закрылась. Спать уже сызнова легла, а он опять стучит, мол, дверь за мной закрой.

Я кивнула, больше для того, чтобы дать понять: я ее внимательно слушаю.

— Закрыла?

— Закрыла, барышня. И спать пошла.

Предположим… Даже если она не врет: Егор зашел — Егор вышел. И сама Степанида вроде бы ни при чем, и мужа не обвиняет. Но был еще и пожар.