Восточное наследство

— Приезжай, принимай дело, — сказал Бобров. — А я в отпуск. Пора дачу строить.

— Нет у меня полномочий принимать дело, — ответил Ерожин. — Вместе разберемся, пироги тебе. Я теперь частное лицо, пенсионер. Генерал попросил, отказать не могу. Поэтому на рожон не лезь, давай поужинаем вместе и покалякаем.

Бобров помялся, но приглашение принял.

Поужинали в «Эрмитаже» Боброва там знали и обдирать побоялись. Но все равно, полмиллиона Ерожину пришлось выложить. И это притом, что в ресторане кормили соседа с Петровки. «А во сколько бы встал ужин обычному клиенту?» — прикинул Ерожин.

Выпили по сто граммов, закусили рыбкой. Бобров умял бифштекс. Ерожин после генеральского супчика ограничился жульеном."

"Ерожин объяснил Боброву, что кажущаяся простота дела — одна видимость. У девчонки есть алиби. Конечно, показания лифтера стоят дороже показаний родственников, но на даче в Нахабино Любу видели, и об этом станет известно. Видела охрана поселка и домработница Кроткиных. И наверняка еще найдутся люди. А за пять минут съездить в Москву, убить человека и вернуться не так просто.

Боброву на это возразить было нечего.

— Раз ты семью знаешь, тебе и карты в руки, — произнес Бобров и залпом выпил водку.

Из ресторана Ерожин отправился на Плющиху. Его интересовала личность старика лифтера. Побродив по двору, он обнаружил комнатку в подвале. Там слесарь нес дежурную службу по дому. Остановившись у двери, глухо обитой дерматином, Петр Григорьевич прислушался. Из помещения неслись звуки. Распахнув дверь, Ерожин с трудом заставил себя не заткнуть уши.

В комнатушке, обставленной пыльным диваном, верстаком и тисками с обрезками труб, расположились пять субъектов с бритыми головами и музицировали. Самый долговязый стоял возле двери, прислонившись. к верстаку, и, не отрывая пальцев от струн гитары, оглядел Ерожина, после чего сказал: «Не сквози. Или туда, или сюда».

Ерожин вошел, прикрыв за собой дверь.

Ушные перепонки получили дополнительную нагрузку. Вся компания из-за бритых голов и украшенной кусками железа кожаной одежды казалась на одно лицо.

Но, вглядевшись, Ерожин понял, что публика достаточно разношерстная. Ударнику перевалило за тридцать.

Серьга в ухе и синеватые разводы грима возраст скрыть не могли. На духовом инструменте — Ерожин не отличал трубы от саксофона — дудел почти юнец. Клавишную машину истязал молодой человек лет двадцати трех.

Пятый — мужчина лет сорока — сидел на диване и рассматривал какие-то записи. Пытка Ерожина продолжалась минуты три.