Восточное наследство

 — Извините, нам тут еще две части пройти надо.

Тишина московского вечера показалась Ерожину раем. В доме гасли окна. Ерожин взглянул на часы — время близилось к полуночи. Петр Григорьевич сел в машину и позвонил Аксеновым.

— У меня не так много информации. Может, перенесем встречу на утро? — предложил он Ивану Вячеславовичу.

— Какое утро?! Мы все вас ждем! — почти выкрикнул Аксенов.

Хотелось немного посидеть в тишине и одиночестве. Ерожин откинул спинку сиденья и, развалившись, принялся складывать, собирать, склеивать все, что удалось выяснить.

Казалось, что раньше была верная мысль или даже слово. В сетях его памяти обычно сохранялось все. О чем говорил Кроткин на даче? Он беспокоился. Пришел на ум Ален Делон. И телевизор. Телевидение."

"— Я тебя встретила на телевидении. Я тебя встретила, а ты не поздоровалась.

— Я не была на телевидении.

Вера и Надя упрекали Любу, что она их пару раз проигнорировала. Люба отрицала.

— Люба, почему ты со мной не поздоровалась в Останкино, помнишь, мы столкнулись в холле телецентра? — это говорила Вера.

Люба отвечала:

— Вера, у тебя галлюцинации. Я последний раз в Останкино месяц назад была.

Затем Надя:

— Люба, я не хотела говорить, но ты со мной тоже не поздоровалась. Три дня назад.

Люба отвечает:

— Три дня назад я жила на даче. Помнишь, мы еще с тобой, Вера, на поля ходили.

Затем острит Сева:

— Мистическое передвижение сестер в пространстве и времени.

Ерожин вспомнил и свое заключение:

— Кто-то из вас путает время и место.

При тусклом свете фонаря к помойке подошел бомж и углубился в содержимое контейнера. Закончив исследования, он растворился в темноте двора. Дождавшись своей очереди, бомжа заменили две драные кошки. Видно, и для них что-то осталось, потому они затеяли на помойке драку, сопровождая ее отвратительным воем. Ерожин включил фары. Кошки метнулись врассыпную. До Фрунзенской набережной по пустой Москве он доехал за"" десять минут.

В квартире Аксеновых не спали. Старая генеральша мрачно бубнила в своей спальне.

За годы одиночества Марфа Ильинична научилась беседовать сама с собой. Но наступал момент, терпение генеральши истощалось, и она фурией летела к сыну, выговаривая ему за пассивность. Затем хватала телефон и начинала названивать своим старым, некогда влиятельным друзьям. Но старики ее круга давно отошли от дел и в нынешнем государстве доживали, как тени. Никто с ними не считался. Они сочувствовали старухе, но помочь ничем не могли.