Стоунхендж

Не похож ты на тех, кто навеки решил уйти из этого мира...

— Таких много, — заметил Томас. — Монастыри растут, как грибы. Увечных душ больше, чем увечных тел.

— Там еще ряд условий. Человек должен быть чист душой, непорочен... словом, замечателен во всех отношениях! Теперь понимаешь, почему старцы едва не попадали, когда увидели тебя.

Томас огрызнулся, но выглядел польщенным:

— Это когда тебя узрели!.. А я просто ангел, овечка. Впрочем, в каждой обороне рано или поздно возникает щелочка. Так и в стенах этого незримого града.

— Да уж после нашего ухода здесь все проверят и перепроверят. Еще одна-две такие овечки, — и от пречистого града ничего не останется. А то и пойдут гулящие девки, пьянки, игра в карты с дьяволом во славу Господа... Думаю, это еще не все, что ты умеешь?

Рыцарь с достоинством выпрямился."

"— Сэр калика! Твои языческие инсвинуации... до такой степени, до такой... что я просто и не знаю!

Язычник гнусно скалил зубы. Вид был хитрый. Он, как заметил Томас, быстро приходил в себя после любой беды, а в завтрашний день, хоть и называл себя вперед глядящим волхвом, не особенно заглядывал.

Вечером, так здесь это называлось, хотя Томас не уловил разницы с утром, они предстали перед вуйком. Так именовали здесь то ли князя, то ли волхва, то ли и то и другое разом. Палата была низкая, по углам стояли две широкие печи, а на полатях лежали ребятишки, боязливо разглядывали пришельцев из другого мира. У двери сидели еще трое стариков, все благостные и тихие.

— Так как же вы попали сюда? — спросил вуйко.

Это был едва ли не самый древний из старцев, но это был дуб, который выстаивал под грозами и молниями, один среди поля принимал удары бурь, засухи, лютые морозы, и заботливо растил под своими широкими ветвями молодняк.

Белая, как снег, борода его была короче, чем у троих, что встречали Томаса и калику, глубоко посаженные глаза смотрели не по-старчески живо и оценивающе. Это был вождь, который умел решать и все еще решал. И у него был голос человека, который знал, на каком свете он находится.

Томас видел, как калика тяжко вздохнул:

— Не знаю... Этим вы займетесь, когда мы уйдем. Нас другое тревожит...