Мое жестокое счастье, или Принцессы тоже плачут

Перспектива стать прикрытием для Мазея и его быков не обрадовала, а в том, что первая пуля достанется именно ему, Вадим не сомневался. Не свои шлепнут, так идущий сзади Мазей. Сейчас Вадим очень жалел о том дне, когда впервые после развода встретился с бывшей женой, сказал ей первое слово, вообще заметил, что она существует. Что стоило тогда, в клубе, промолчать и сделать вид, что не узнал… Но теперь-то что…

«Шевроле» притормозил в самом начале Ромашковой улицы, охранники вылезли и выволокли Алимова, Дима взял его за локоть, а правую руку с крепко зажатой в ней финкой приставил к боку, как раз в область печени.

– Ну, пошли, партизан, – усмехнулся Мазей, пристраиваясь в хвост импровизированной «змейки» и перемещая пистолет из кобуры под мышкой в карман кожаного пальто.

Они медленно шли по пустынной улице мимо домов с закрытыми ставнями. Никаких признаков жизни, никого… Только следы от машины – две глубокие колеи, заполненные грязной водой.

– Мазей… тут совсем недавно тачка шла, смотри – следы свежие, не обветрили еще… – проговорил второй охранник Андрей, наклоняясь и касаясь пальцами дорожной грязи по краю колеи.

– Все возможно, – задумчиво протянул Мазей, разглядывая следы. – Давайте-ка по колее и пойдем – куда-то же она нас выведет. – Он вынул мобильный и набрал номер Грачева: – Гриха, мы, кажется, нашли… да, тут свежий след от машины… да, давай, моя тачка стоит в начале улицы, там водила остался. – Убрав телефон, Мазей подмигнул ожидавшим в стороне охранникам и Алимову.

Алимов отзывался уже и на хорька, и на что угодно, а потому мелко закивал головой в ответ. Мазей протянул ему сигарету, которую тот взял трясущейся рукой, поднес зажигалку. Вадим сделал первую жадную затяжку, закашлялся – сигареты были крепкие, немецкие «Каро» без фильтра.

– Что, хорек, крепковато тебе? – усмехнулся Мазей. – А я вот с фильтром не курю. Кайфуй, пока Гриха не подъехал, потом дальше пойдем. Играл в детстве в войнушку? Вот и мы с Грихой играли.

Алимов молчал. Сказать, что ему жалко умирать в такой день, да и в любой другой, – было не сказать ничего. Но спорить и пререкаться с Мазеем и его охраной он не хотел, чтобы не сокращать продолжительность и без того короткой жизни.