Горькая полынь моей памяти

Он скупил бы половину Детского мира для Серафимы, но Эля была непреклонна. Никаких игрушек, не до этого, Дед Мороз обязательно принесёт малышке подарок.

К ночи, после купания и ужина, Серафима крепко уснула, замотавшись в одеяло, как маленькая гусеничка в кокон. Не пройдёт и пятнадцати лет, как свет увидит прекрасная, синеглазая бабочка. Нестерпимо хотелось оградить малышку от невзгод и порывистых ветров ненастий.

Эля сидела на кухне, на краешке стула, как с колом в позвоночнике. Руки устроила на коленях подобно примерной ученице, пальцы впились в округлые колени, которые хотелось целовать.

Сначала левую, следом правую, запустив пальцы в выемку с задней стороны.

– Слушаю тебя, – Дамир передвинул свой стул, устроившись так, чтобы Эля не могла убежать, удержал её взгляд, не давая ускользнуть в свои мысли, поддаться страхам, нерешительности.

– Что ты хочешь знать?

– Всё. Как ты жила до встречи со мной, после, во время. Хочу знать всё.

Эля молчала, снова рассматривая темноту за распахнутыми, полупрозрачными шторами, гармонирующими с цветом фасадов.

В окно бил ветер, швыряя капли дождя в стекло.

Тихо-тихо, едва ворочая языком Эля рассказывала, сбиваясь, беря долгие паузы, посекундно обжигая васильковыми всполохами, вздрагивая, борясь со слезами и страхом, читающимся очевидно, ярко, однозначно.

– Тебе не нужно было молчать, – всё, что смог выдавить из себя Дамир.

Она не должна была молчать. Он должен был понять – она станет скрывать неугодную правду от мужа.

Слишком юная, чтобы просчитать последствия своих поступков даже на ближайшее будущее, слишком глупышка, чтобы понять – за насилие нести ответственность должен мужчина. Не только насильник, но и тот, кто обязан защитить. Отец, брат, муж. Муж!

– Ты бы не сказал «сама виновата»? – резанула Эля, полыхнув васильковым всполохом, разрывая грудную клетку, пнув оголённое сердце.

– Скорее всего, сказал, – медленно ответил он. Откровенность за откровенность. – Но эта мразь не топтала бы землю… И Гришка тоже, – желчь подкатывала к горлу, говорить размеренно становилось сложнее, невозможнее, приходилось сдерживаться.

Крик напугает Элю, ничего не решив.

– Нет! – взвизгнула Эля.

– Нет? – он нахмурился. – Нет? – Она шутит?"

"– Папка хороший, он жалкий, – что-то подсказывало, в слово «жалкий» Эля вкладывала совсем другое значение, вовсе не презренный человек. Ей было жалко этого забулдыгу, тварь, не посчитавшую нужным защитить единственную дочь.