28 сантиметров счастья

Мне не оставили ни телефон, ни ноутбук, ни какое-нибудь другое средство для связи. Все новости я узнавала из телевизора. По нему же я впервые и увидела репортаж с похорон олигарха Абрамова. Тогда я ощущала себя так, будто кто-то взял и скрутил мне все внутренности в районе сердца в тугой канат. Так и оставил. Надолго.

Брат был в этом репортаже. Живой и на вид невредимый. В черной рубашке и пиджаке, он стоял с побледневшим и осунувшимся лицом, опустив глаза вниз. Я смотрела на него и мне было больно.

Я не знаю, как сложилась бы судьба нашей семьи при ином раскладе — были бы там семейные праздники, посиделки у камина и бескорыстная любовь к детям, появилась бы вообще я на свет, и появился бы Мирослав…черт его знает. Но что-то мне подсказывает, что любой вариант был бы лучше того, что произошло.

Если бы не жажда денег, власти и эгоизм. Жаль, что нельзя заглянуть в будущее. Возможно, отец бы поступил иначе, зная, насколько будет страдать его любимый ребенок.

В его смерти есть и моя вина. Я могла бы рассказать Рустаму, что у Камиля есть результаты экспертизы. Это мой грех. Мне придется нести его до конца жизни. Несмотря на отвращение к себе, глубоко внутри я чувствую, как мне стало легче жить… я не так боюсь. Честно говоря, мне надоело гадать — умру ли я сегодня, что сделает со мной отец, когда поймает, и прочее…

— Есть какие-нибудь жалобы? — интересуется врач, вытаскивая меня из раздумий, и я качаю головой.

— Нет. Все нормально.

— Если следующие УЗИ покажут лучший результат — вы сможете выйти и прогуляться немного. О свежем воздухе и движении забывать не стоит.

«Не могу» — думаю я, — «Садаев не выпускает меня отсюда. Мне тут лежать до конца беременности. Несколько месяцев. Может, и Новый год тут встречу. Рожу под елкой».

Врач уходит, а я снова остаюсь одна. Отворачиваюсь к стенке, подтянув колени к груди, и лежу. О чем я думала? О жадности и эгоизме. А мои дети будут счастливы? Я в этом уверена?

Не знаю. Они, наверное, даже сейчас чувствуют, как мать с отцом цапаются. Рустам появился на следующий день, как меня сюда привезли и больше не приходил. Потому что я тогда так же отвернулась к стенке и сказала ему, что не хочу с ним разговаривать и не хочу его видеть.