Секретарь старшего принца 5

Наши магии сплелись, схлестнулись, образуя разрывающую пространство воронку. Дарион направлял, сейчас он был даже сильнее, и воронка подкрасилась зеленоватым.

Мы вылетели на охраняемую гвардейцами-медведеоборотнями площадку возле дверей. И я их узнала: это двери в сокровищницу Элора.

Значит, он там!

И наверняка хочет сказать о моей семье и менталистах в целом очень много очень нелестного.

Золотым Аранским и впрямь не везло с менталистами.

Двери раскрылись, и Дарион первым вошёл в зал.

Элора среди них не было.

Логично — ведь он, как самый ослабленный, должен был пострадать больше остальных, но… но… Почему-то я надеялась его увидеть. Несколько мгновений верила, что увижу его.

Глупая зависимость.

Санаду среди собравшихся не оказалось, но был Эзалон, и я почти всю магию влила в ментальную защиту, потому что не думать о словах дедушки об искусственной личности, не думать об Элоре, не думать о том, что я тоже менталист, я сейчас не могла.

Дарион приблизился к столу и поставил напротив него стул."

"Император на меня взирал со смесью презрения и настороженности, словно ожидал какой-нибудь гадости, Валерия рассматривала чуть не с беспокойством, принц Арендар — хмуро. И только Эзалону с Дегоном, кажется, не было до меня дела.

— Разрешите ему присесть, — голос Дариона был полон сдерживаемого гнева.

— Хорошо, — император кивнул. Он держался величественно, но интонации его выдали: слишком много растерянности, боли, тоски за ширмой строгости.

Снова накатывала слабость, и на стул я опускалась, мысленно благодаря Дариона за эту поддержку. Он встал позади меня. В данном случае он был конвоиром, но я ощущала его скорее как телохранителя, готового вступиться за меня в любой момент.

Сцепив руки на коленях, я уставилась на грудь императора, всем видом показывая покорность и смирение. Он спросил меня практически сразу и без прикрас:

— Рассказывал ли Эштран Сирин о службе при дворе, делился какими либо подробностями?

— Нет, — смиренно отозвалась я. — Я ничего не знаю о службе главы рода при дворе, он не распускал язык.

И это было почти правдой.