Неприкаянная

В королевстве теперь за новых рабов наказывать будут, а старым действительно деваться некуда. Король и его стража о них сами позаботятся и, когда решат, как с ними быть дальше, освободят. О том, что ты тоже умеешь их освобождать, мы никому не скажем и деду запретим, а всем, кто захочет тебя убить, я головы пооткручиваю. Кушай, мой хороший, уходить пора. Будем обходить город стороной.

— Нет, стойте! А как же я? — Гляди, старик ожил, еще и возмущается. — Какая мама? Куда двигаться? Почему мимо города?

— А почему я должна тебе все объяснять?

— Должна?"

"— Так, дед! Тебе что еще от нас нужно? Сироты мы.

Нас, как и тебя, хотели рабами сделать. Родом мы из другого королевства. Идем куда глаза глядят. Собираемся где-нибудь в маленьком городке осесть. В город не пойдем, потому что не хотим опять на корабле работорговцев оказаться. В бордель не хотим, побираться на улицах не хотим и за гроши работать тоже не хотим. Ты жить не хочешь? Не хочешь. Вот возьмем с тебя клятву, чтобы молчал о нас, и уйдем. Нам со стражей сталкиваться не с руки. Зачем нам их внимание? Меньше знают — крепче спят и они, и мы. Как тебя хоть зовут, старче?

— Сегодня утром я вспомнил, что тридцать лет назад меня звали барон Нари Шангри. Можно просто господин Нари.

— Господин? — удивился Ангел. — Господин… Ну, пусть будет так. Только мы уходим, господин, а другие тебя так звать не будут.

— Не оставляйте меня здесь. Я буду вам помогать. Вам ведь нужен кто-то взрослый, чтобы в города и села заходить? Я могу представляться воспитателем или опекуном.

Раньше я был неплохим мечником и богатым вельможей. Я понимаю, что не смогу выжить без вашей помощи, но и ты, девонька, взрослой мамой никак не выглядишь, да и на девочку только лицом смахиваешь. Вон оружия сколько на себя нацепляла, а пользоваться-то им умеешь ли?

— Глянь, любопытный какой… Садись на лошадь, трогаемся. Нет, ребенка оставь. Он со мной. Всегда со мной.

ГЛАВА 30

В этот раз нас никто не искал, но город мы все-таки обошли стороной. Присутствие рядом с нами старика, который барон, меня несколько напрягало. Дело в том, что тридцать лет в роли раба прошли для него как страшный сон и потому баронство из него так и лезло. Его милость помнил и воспринимал себя как молодого, и потому его бросало из крайности в крайность. Тридцать лет в этом мире — это еще почти юность и начало становления характера.