Неприкаянная

Дед улетел с бревна, как будто его ветром сдуло, а малыш застыл на месте. Его испуганные глаза заблестели, сигналя мне о приближающихся слезах. Не понимая мотивов его поступка, я тем не менее метнулась к нему, обняла и тихонько спросила, стараясь не напугать и вместе с этим показать ему, что я вовсе не сержусь, а просто удивляюсь:

— Что-то случилось, хороший мой?

— Да, — ответил мне дрожащий голосок, — там у него гадость живая шевелилась.

— Какая гадость?

— Паук. Большой. Черный. Жирный.

— И ты…"

"— И я его убил.

Я думал, почему дедушка не шевелится, а он его боялся.

— И у тебя получилось?

— Да, — заявил ребенок, заглядывая мне за спину. — Вон дед уже встает.

Мои глаза, наверное, никогда не были такими большими, а челюсть не падала так низко. Он гадость убил! Слов нет! Старик действительно пытался подняться, потирая лоб, но так и остался сидеть на земле, уставившись на свои руки. Его взгляд, вполне уже осмысленный, заскользил, не задерживаясь, по всему, что нас окружало. Никакой живой черноты в его теле уже не было.

Время шло. Спасенный нами раб продолжал сидеть на земле, разглядывая нас, лес, себя, лошадей. Тишина, царившая в нашем странном обществе, никого из присутствующих, по-видимому, не напрягала. Успокоенный мною Ангел, устав ждать от старика каких-либо действий, заснул, закутавшись в свое любимое меховое одеяло, я пыталась найти ответ, что и как случилось, а пожилой мужчина, сидевший напротив меня, наверняка пытался осознать себя и свое положение.

Долго так продолжаться, естественно, не могло. Я тоже устала, а завтра с утра пораньше нужно в лес поглубже уйти. Очень уж мне не хотелось, чтобы нас рядом с местом нападения на высокородного обнаружили. Кинув на старика сигнальную нить, просто обязанную меня разбудить, если он решит подойти к нам, я, как человек с чистой совестью, крепко заснула.

Разбудил меня, как ни странно, тихий разговор. Мой умудренный жизнью сын разговаривал со стариком, жизнь которому он спас вчера.

— Ты не хочешь жить? А зачем мы тогда тебя спасали?

— Вот и я не знаю зачем.

Незачем мне теперь жить. Вот ты называешь меня дедом, а я ведь не такой уж старик. Мне было тридцать, когда я попал в рабство, и еще тридцать лет прошли мимо меня стороной. Я точно помню, что именно тридцать и еще тридцать. Больше ничего… И некуда мне теперь возвращаться. Никто меня не ждет. Как работник я никому не нужен. Кто будет такому старому деньги платить? Вот вы освободили меня.