Назову своей

Сейчас бы развалиться на шезлонге, потягивать пиво, оценивать красоток через солнцезащитные очки, прикидывая, с кем именно провести ближайшую ночь, а не торчать в душном кабинете.

Вместо красавиц мелькали лица таких же мужиков, как сам Калугин. Некоторые, давно перешедшие на штабную работу, с пропитыми мордами и выпирающим, рыхлым пузом, другие подтянутые, спортивные, как молодые гончие псы. Пиво заменил кофе из автомата, солнцезащитные очки – дёргающая боль у глаза: тупейшим образом пропустил удар. Задумался.

– Что с тобой? – протянул руку Мага. – Соберись.

– А-ай, – недовольно фыркнул Игнат, небрежно махнув рукой.

Потом молоденькая медсестричка в санчасти старательно прикладывала холод к глазу полковника, со всей ответственностью натирала скулу гелем и строила глазки.

– Если будет болеть, примите обезболивающее, – попыталась серьёзно говорить Лена – так звали медсестру, но все называли её Лёля, Лёлька или Алёна, Алёнка.

– Так точно, – улыбнулся Игнат.

Игнат вышел, не забыв подмигнуть Лёльке, заставив девчонку зардеться. Не зря мужики кругами вокруг медсанчасти бродили, словно мёдом им намазано. Впрочем, когда было иначе? В царстве тестостерона любая дурнушка автоматически превращалась в Царевну-Лебедь, а Лёля дурнушкой не была. Хорошенькая. Молоденькая. Аж приятная дрожь пробивает, когда смотришь."

"Освободился ближе к позднему вечеру, глянул телефон. По-прежнему одно сообщение от матери, пара пропущенных от неизвестных номеров, от Шуры – тишина.

Шёл третий день молчания Шуры. Нет, она конечно разговаривала. Здоровалась, задавала вопросы, интересовалась делами, как и полагается хорошей жене. Готовила, убиралась, наглаживала, не придерёшься даже при желании. В остальное время сидела в гостевой, которая сама собой превратилась в мастерскую Шуры. Игнат заглядывал несколько раз в царство бус, ободков, серёжек, ко-кош-ни-ков.

Первую ночь после разбитой вдребезги вазы вздумала уйти спать в гостевую. Молча взяла ночную сорочку, потопталась на пороге, развернулась и ушла. Игнат добропорядочно таращился в потолок не меньше десяти минут, давая жене возможность одуматься.