На пороге Тьмы

Грузовик переваливался по колдобинам, покачивался, брякал металлический капот, погромыхивал кузов, елозил инструмент в ящике, но крепкий германский полноприводный грузовик катил легко, кажется даже совсем не напрягаясь.

За лесом была развилка, на которой мы свернули на куда менее раздолбанную дорогу, видать по ней куда меньше ездили.

– Все, пошли на север, к Тьме, – прокомментировал Федя. – Крути башкой. Выискивай проблемы.

– Понял.

Но проблем не попадалось, к моей большой радости. Все тянулись поля, менялись перелесками и новыми полями, снова был лес, а потом снова поле, в одном месте дорогу подразмыло, пришлось медленно и аккуратно переезжать это место, но в общем все шло без всяких приключений.

Затем я снова увидел Тьму. Не так явственно, как тогда, с самолета, дождь, туман, хмарь скрадывали ее чудовищность, да и далеко мы были, но черная стена, поднимающаяся от земли и до неба не только была заметна, но и ощущалась уже отсюда, как некое внутренне беспокойство, как постоянный мелкий страх.

Потом Федька тормознул среди чистого поля, сказал:

– Порфирьевск рядом, давай бак дольем, на случай если придется потом сматываться.

– Давай.

В поле оказалось чудовищно ветрено, плащ-палатка попыталась завернуться вокруг меня погребальным саваном, капюшон сдернуло с головы. Матерясь и проклиная погоду, мы подкатили тридцатилитровую цилиндрическую канистру к борту, протянули из нее шланг в бак.

Отсосал бензин Федька с помощью большой резиновой груши, лишив меня удовольствия прокомментировать то, как он будет отплевываться от бензина, я именно этого ожидал, а вскоре содержимое канистры перебралось в бак.

– Все, теперь двойная бдительность, – сказал он, когда мы снова забрались в кабину. – Открывай окно, похрен ветер, готовься стрелять во все, что движется. Очки больше не снимай, Тьма близко.

– Понял.

Ехали медленно теперь, вертя головами на триста шестьдесят градусов.

Над городком нависала Тьма. Нет, не прямо над ним, до нее было, наверное, больше десятка километров, а то и все двадцать, она даже лес явно не накрывала, но чувствовалась каждой клеткой тела, каждым нервом.