Империй. Люструм. Диктатор

Его сын Марк наблюдал за происходящим, белый от потрясения, а молодой Квинт ухмылялся и кивал. Мне же очень хотелось уйти, но я не мог: неведомая сила приковала меня к месту. Постепенно Квинт пришел в такую ярость, что к концу своей речи задыхался. Его грудь вздымалась, будто он поднимал тяжелый груз.

— Ты предал дело сената, не посоветовавшись со мной и не учитывая моих интересов, — это твой последний по времени себялюбивый поступок, — закончил он. — В отличие от тебя, я не позволял себе быть восхитительно двусмысленным и сражался при Фарсале.

С этими словами Квинт вышел из комнаты, его сын поспешил за ним. После недолгих колебаний ушел и юный Марк. Цицерон продолжал сидеть неподвижно в пугающей тишине. В конце концов я спросил, не принести ли ему что-нибудь, а когда он не ответил, мне подумалось: уж не хватил ли его удар? Потом я услышал шаги — это возвращался Марк.

— Я попрощался с ними, отец. Я останусь с тобой.

В кои-то веки лишившись дара речи, Цицерон схватил его за руку, и я удалился, чтобы они могли поговорить.

Позже Цицерон отправился в постель и следующие несколько дней оставался в своей комнате. Он отказывался повидаться с доктором:

— Мое сердце разбито, и ни один греческий знахарь не может его исцелить.

Свою дверь он теперь держал на запоре.

Я надеялся, что Квинт вернется и их отношения наладятся, но тот, как видно, говорил всерьез и покинул город.

Как только Цицерон воспрял духом настолько, что стал задумываться над будущим, он одобрил этот замысел:

— Я предпочел бы умереть в Италии, а не здесь.

Когда подул хороший юго-восточный ветер, мы сели на корабль. Плавание прошло спокойно, и после четырех дней, проведенных в море, мы увидели на горизонте огромный маяк Брундизия. Это было благословенное зрелище. Цицерон провел вдали от родины полтора года, я — больше трех лет.