Империй. Люструм. Диктатор

Но когда он повторил, не без удовольствия, свою колкость насчет орлов и галок, высмеял саму мысль о том, что должен был возглавить «это обреченное дело», и посмеялся над тупоголовостью младшего Помпея («В сравнении с ним даже отец его выглядит смышленым!»), я увидел, что Квинт-старший начал раздраженно двигать челюстью, а Марк, судя по его лицу, выказывал полнейшее неодобрение."

"— Значит, вот так? — спросил Квинт холодным, безжизненным голосом. — Наша семья покончила со всем этим делом?

— Ты не согласен? — повернулся к нему Цицерон.

— Я нахожу, что тебе стоило бы посоветоваться со мной.

— Как я мог посоветоваться с тобой? Тебя там не было.

— Да, не было. А как я мог там быть? Я сражался на войне, пойти на которую побудил меня ты, а потом старался спасти себя, твоего сына и твоего племянника!

Слишком поздно Цицерон увидел, что дал маху.

— Мой дорогой брат, уверяю тебя, твое благо — благо всех вас — всегда стояло для меня на первом месте!

— Избавь меня от своих словесных ухищрений, Марк, — отозвался тот.

— Пожалуйста, Квинт… Вот-вот ты скажешь то, о чем потом пожалеешь, — предупредил Цицерон младшего брата.

— Я жалею об одном: что не сказал этого несколько лет назад. Поэтому скажу теперь. А ты, будь так любезен, останься сидеть и в кои-то веки послушай меня! Всю жизнь я был твоим придатком и значу для тебя не больше бедняги Тирона, который подорвал здоровье, служа тебе… Нет, даже меньше, ведь я, в отличие от него, не умею записывать твои речи.

Квинт-старший наговорил еще много чего в том же духе. Цицерон вынес все это, не сказав ни слова и не шевельнувшись, разве что сжимал и разжимал руки на подлокотниках кресла.