Девчонки, я приехал!

Солидная публика из партера оглядывалась на них с удовольствием.

Мирка успевала рассматривать и публику, и артистов, и с азартом оценивала исполнение, а Надинька ничего этого не могла.

Она только слушала.

Так давно в её жизни не было настоящей музыки!

Упражнения Марка и её собственные на кабинетном рояле в зачёт не шли.

– Мирка, сейчас будет Григ, а во втором отделении Рахманинов!

– Смотри, какой интересный военный! Он тоже музыкант, как ты думаешь?

– Господи, какой ещё военный?..

– Ну вон, в третьем ряду! Рядом со старухой! Видишь, такая величественная? Причёска короной?

– Это не старуха, – прошептал Марк, перегнувшись к ним.

Надинька ощутимо ткнула Мирру локтём в бок:

– Вечно ты!

– А военный? – не унималась несносная Мирка. – Который рядом? Неужели сам Петр Ильич Чайковский?

Марк посмотрел, словно проверяя, а потом признался, что военного он не знает.

На сцене худая, как спичка, нескладная девчонка с нелепо торчащими в разные стороны жёсткими косицами уселась к роялю, подвигалась туда-сюда, пристраиваясь, занесла руку и замерла.

Слушатели замерли вместе с ней.

Девчонка плавно подняла и опустила вторую руку, и началось колдовство, словно она волшебной палочкой взмахнула. Вдвоём с Григом – нет, нет, втроём, третий рояль! – они сотворили небольшое, живое, пламенное чудо из музыки и виртуозного исполнения.

У Надиньки глаза против воли налились слезами.

…Она не станет плакать под Грига, ни за что на свете не станет! Она комсомолка, отличница, вскоре станет инженером, что за сентиментальщина!"

"Она не плакала, когда хоронила отца, не плакала, когда грузовик навсегда увозил её из прежней, прекрасной жизни в новую – неустроенную и холодную.

Она не заплачет.

Горячая крупная слеза, одна-единственная, капнула на руку и покатилась, оставляя за собой мокрую сверкающую дорожку.

Девчонка играла о том, как с фронта вернулась мама, а Надинька её не узнала.

Ещё девчонка играла о том, как Надинька любит Серёжу и как ей важно повести его в рощу, которая рядом с дачей, и показать старое поваленное дерево и большой пень. Да-да, пень!.. Это место мама с папой называли «Три медведя», и там рядом была поляна, всегда красная от земляники.