Есенин: Обещая встречу впереди

Есенин, посмеиваясь, объяснил, что иначе забыл бы стихи. А так — записал.

Она разозлилась:

— Ещё раз такое повторится — считай, что мы не знакомы!

— А я тебе говорю, тётя Лиза, что, если опять не будет чернил, я снова разрежу руку.

— Чернила будут! Но если тебе взбредёт в голову писать по ночам, можешь и до утра подождать!

— Что я, бухгалтер, что ли, чтоб откладывать на завтра? Есенин скандалил для вида. Ему нравилось, что он всех удивил и раззадорил.

Чуть позже вернулся в прежнее состояние.

Разглядывая левую руку, говорил Эрлиху:

— А знаешь, я ведь скоро стану сухоруким…

Вытянул руку и попытался пошевелить пальцами.

— Видишь? Еле шевелятся… Пропала рученька. А впрочем — как говорят? — снявши голову, по волосам…

И растрепал свои волосы — поредевшие и давно ставшие из золотых серыми.

Написанное ночью стихотворение передал Эрлиху. Устинова, занимавшаяся чаем, сделала движение:

— Можно прочитаю?

Есенин остановил её:

— Потом… Потом прочитаете.

До обеда сидели с Эрлихом. Потом пришли Устинов с Ушаковым.

Устинова разогрела гуся, накрыла на стол.

Есенин был весёлый и переругивался с Устиновой:

— Тётя Лиза, что ты меня кормишь? Ты мне куски мяса подкладываешь, а я хочу косточку гусиную сосать.

Написал Эрлиху доверенность на получение 620 рублей, пришедших из Москвы.

Он всё для себя уже решил.

Но все эти малые дела — побрился, гуся поел, поручил Эрлиху деньги получить — как бы отдаляли неминуемое.

Всё это было уже не нужно; но втайне желалось, чтобы вдруг обнаружилась лазейка, норк и там можно было бы спрятаться и пересидеть.

Главное — стихи.

Нужно было, чтобы Эрлих их прочёл.

Чтобы прочёл и всё понял. Остался ночевать. Как-то помог сдвинуть эту жизнь.

Чтобы она ещё немножко куда-нибудь доехала, ковыляя колесом.

До ближайшей ямки.

Хоть чуть-чуть.

Посидев, Устиновы и Ушаков ушли в свои номера, а Эрлих по делам.

Нежданно заглянул Корней Чуковский: он собирал ответы литераторов на анкету о Некрасове и узнал от Эрлиха, что Есенин здесь.

Минуты три поговорили и расстались. Они были едва знакомы.

Опустив шторы, Есенин попытался отоспаться за бессонную ночь.

Ночью страшно спать — а днём ничего.

Днём ещё можно.

Если совсем немножко…

Вроде задремал.

Проснулся в ужасном состоянии.

Словно что-то чувствуя, снова зашёл Устинов.

Есенин сидел в темноте.