Есенин: Обещая встречу впереди

 — Если б ты знала, как я прожил эти годы… Ску-учно мне! А выпью — и людей люблю. И себя. Жизнь — дешёвая штука. А я в ней — «божья дудка».

Ещё потом сказал:

— Трачу и не пополняю. Нечем.

К вечеру появился Ушаков.

С ним разговаривал о деревне."

"Рассказал, посмеиваясь, как в последний заезд в Константиново председатель попросил его написать какую-то казённую бумагу, а он ответил: я ж не умею.

— И какой ты писатель после этого? — изумился председатель.

Пока говорил, было смешно; потом сразу почернел:

— Стихов моих никто в деревне не понимает.

Пришёл Устинов.

Поели гуся.

Спокойно расстались.

— Серёж, приходи, как проснёшься, — сказала Елизавета.

Ночевал один.

Ходил по комнате, сделал сотни шагов.

Петух просыпался, переступал в страхе в углу. Снова засыпал.

Встряхивал крыльями, чтобы закукарекать, — и не мог: голос пропал.

Есенин сел возле него, погладил.

Голова беззащитная, шея слабая — свернуть проще простого.

Кажется, петух это тоже понимал.

На столе ещё полгуся осталось…

Попробовал лечь. Не раздевался.

Ночью покрывался то горячим потом, то ледяным, метался по кровати. Не проспал и получаса.

Вся одежда пахла человеком, плотью, усталостью, алкоголем.

Встал. Сидел у окна. Ждал солнца.

Под утро придумал, наконец, стихи.

Начал искать чернила — нет.

Сделал, морщась скорее от брезгливости, чем от боли, надрез на кисти левой руки. Нацедил крови.

Было совсем не страшно.

Записал:

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди…

Нацеженное кончилось, сделал ещё надрез.

…До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей —

В этой жизни умереть не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

Вот теперь, наконец, всё получилось.

* * *

27-го, в воскресенье, Эрлих пришёл рано.

Есенин ругался: решил вымыться в ванной, а в нагревательной колонке не оказалось воды.

— Она бы взорвалась!

На шум пришла Устинова.

— Сергунь, ну как она взорвётся?

— Как-как.

— Она может только распаяться.

— Тётя, глупости говоришь. Обязательно взорваться должна. Что ты в технике понимаешь!

— Я-то как раз понимаю. А вот ты…

— А я знаю!

Еле успокоился.

Согрели воду.

Эрлих побрил Есенина.

Есенин побрил Эрлиха.

Елизавета тем временем приготовила завтрак.

Перед завтраком Есенин похвастался: показал всем три длинных пореза на левой руке.

— Это что ещё такое? — в ужасе спросила Устинова.