Есенин: Обещая встречу впереди

)

— Но то, что я здесь — не случайно, — продолжал Есенин. — Я здесь, потому что должен быть здесь. Судьбу мою решаю не я, а моя кровь."

"(То есть самое сложное — остаться среди своего народа, когда народ совершил такой выбор; но иного пути нет. Я, Есенин, призвал эту революцию как один из русских мужиков, и я тащу на себе все её прегрешения. Сбросить, уехать и оттуда издеваться над собственным народом было бы легче. Но кто тогда понесёт этот крест? Кровь диктовала выбор, русская кровь.)

— Поэтому я не ропщу, — говорил Есенин.

Это всё было не только в продолжение разговора о Ганине, но, пожалуй, даже в продолжение разговора о Клюеве.

Ведь отчего Клюев так завидовал, так ревновал? Отчего так завидовал и ревновал Орешин?

Оттого, что они, мужики, первыми приняли революцию, возжелали её как свою, долгожданную, ненаглядную. А революция плюнула мужикам в доверчивые очи.

И Клюеву, который только что целую книгу накатал — «Ленин», — тоже плюнула. Его и из РКП(б) исключили, пусть и за дело.

И Орешин мыкается даже не на вторых ролях, а на третьих.

А думают, что Есенин — на первых. Вместе с Демьяном Бедным и безыменскими.

Мужики — и Клюев, и Орешин, и, самое страшное, Ганин тоже — мечтали, что революция про них и для них, а она — для кого?

И всё-таки, как ни выворачивай эту мысль, эту боль, выхода нет.

Белогвардейство, по Есенину, подлость.

А к этой — советской — России себя подшить толком не получается.

То нитка рвётся, то игла калёная — больно…

Клюев после смерти Есенина расскажет, что в тот вечер ещё раз был у него.

Якобы зашёл к нему, в пропахший пьянством номер, оглядел эти столы, уставленные бутылками, и, догадавшись обо всём по глазам своего соколика, сказал:

— Делай, что задумал, и скорей.

После чего сразу ушёл.

Почти наверняка не было этого ничего, потом сочинил.

…А вдруг было?

Может, Эрлих пошёл искать очередную порцию пива или папирос и тут тихо, как знал, заявился Клюев и всё это произнёс?

И когда Эрлих вернулся, Есенин ничего ему не сообщил, а поскорей, залпом, выпил пива и упросил Эрлиха ещё раз остаться ночевать.

Ему и так было невыносимо, а после визита Клюева сердце совсем захолодело.

Петух ещё бродил по комнате.

— Володя, говори что-нибудь.

— Что сказать, Серёжа?

Накрошили петуху хлеба — он нехотя поклевал.