Есенин: Обещая встречу впереди

Уходил подальше от окна — там дуло.

Прятался в углу и затаивался, как приговорённый.

* * *

26 декабря Есенин снова поднялся до шести утра.

Чтобы как-то от себя самого избавиться, надо было двигаться, шевелиться — только не молчать, не думать, не застывать на месте.

То ли сам, то ли Эрлих по его просьбе ещё вчера звонил кому-то из местных: Ионову, Тихонову, Сейфуллиной… Никого не могли застать.

Есенин просил всем говорить, что он здесь, что ждёт…

Эрлих то ли говорил, то ли нет; в любом случае никто не являлся, не приходил, не отзванивался.

С трудом дождавшись рассвета, Есенин растолкал Эрлиха:

— Пойдём куда-нибудь. Кого-нибудь найдём.

Эрлих потягивался. Лежал с закрытыми глазами.

— Куда, Серёж? Кого?

— Ну кто тут ещё есть. Пойдём к Илье Садофьеву.

(На тот момент Садофьев был председателем Ленинградского отделения Союза поэтов.)

— К Илье так к Илье. Только он спит, наверное.

Уговорил Есенина немного подождать. Чаю попить, в конце концов.

Елизавета Устинова уже привыкла, что Есенин встаёт ни свет ни заря; в семь кипел самовар, гуся она ещё вчера забрала — приготовила.

Есенин торопил Эрлиха: пойдём всё-таки, хватит лежать. И позовём Садофьева на гуся. И вина купим. И петуха ему подарим.

Поэтический петух: из рук в руки. Председателю Ленинградского отделения Союза поэтов — от первого русского поэта.

С осовевшим от усталости и холода петухом пошли к Садофьеву.

Вопреки словам Эрлиха, его уже с утра не было.

Вернулись ни с чем. По дороге, едва ли не на последние есенинские деньги, с трудом раздобыли шампанского и пива.

Эрлих был уже еле живой от недосыпа — отправился домой, но сказал, что по делам. Может, и были дела.

Есенин спустился к портье и велел никого к нему не пускать.

Елизавета Устинова накрывала в его номере на стол — обедать; поинтересовалась, отчего он никого не хочет видеть.

— Кто-нибудь из Москвы явится… Не хочу.

Кого он боялся увидеть? Соню?

Но портье ведь не отличал москвичей от местных. Если бы кто-то явился, кого он ещё вчера ждал — из ленинградских, — их бы тоже не пустили.

Опустив голову, Есенин ходил по номеру. Жареный гусь, живой петух, жена товарища (сам Устинов на работе).

Когда тяжесть становилась невыносимой, наливал себе шампанского. Жадно, как воду, глотал.

— Серёжа, зачем ты пьёшь? — спросила Елизавета. — Раньше так не пил. Теперь всё время пьёшь.

— Ах, тётя! — Она была на два года моложе Есенина, но он называл её тётей.