Дива

Но даже всё это не удер­жало от выплеска затаённой ненависти и мгновенного гнева: Зарубин врезал ему прямым в нос так, что голова мотнулась и затрещала толстая шея. Должен был уйти в нокаут — тренированный Кухналёв отскочил, устоял на ногах и очумело вытаращил глаза.

— Ты что дерёшься? — спросил обидчиво и шмыгнул носом. — У всех нервы! Не у тебя одного... Сразу драться?

Его натасканные церберы среагировали запоздало и как-то невыразительно: подскочили и встали в расте­рянности, ожидая команды. Зарубин понял: сейчас со­мнут, скомкают, как лист бумаги, но полковник не стал обострять, пощупал нос, высморкался, пошевелил голо­вой и вдруг пожаловался:

— На нас с тобой теперь всё вешают! Мидак вывернул­ся, начальник УВД спрыгнул.

Зарубин извинился, пожал ему руку, нехотя поднял­ся на гульбище башни и даже не сообразил, что Кухна­лёв проговорился о вещах важных; вначале просто почу­ял себя ущемлённым в свободе передвижения. Но спустя полчаса оценил своё положение наблюдателя: здесь было слышно и видно всё, что происходило на базе. Вдобавок, сам никого не раздражал, поскольку оставался вне поля зрения, взирая, как херувим, на суету земную. Но самое главное — отсюда было легко сбежать, когда стемнеет, по­скольку наружная охрана давно и уютно устроилась под навесом возле костра и уже в сумерках станет от яркого пламени незрячей.

Зарубин демонстративно вынес на гульбище крес­ло-качалку, набил трубку табаком и стал ждать вечера, превратившись в созерцателя.

Принцессу теперь искали спасатели, вертолёт кру­жил над пижменскими лесами, будучи на постоянной свя­зи с губернатором, и вести поступали неутешительные.