Яков. Воспоминания (СИ)

У нее уже начинались боли.

— Так Вы лечили ее? — уточнил я.

— Да, это моя пациентка, — подтвердил Сомов.

— И болезнь у нее была неизлечимая?

— Да, — твердо ответил врач. — И она об этом знала доподлинно.

— В курсе были, чем девушка на жизнь зарабатывает? — поинтересовался я у него.

— Меня, как врача, это мало интересовало, — с легким раздражением в голосе ответил доктор Сомов. — Я провел обследование и выявил опухоль.

— И сразу же ей сообщили?

— Обрисовал ей общее положение дел. Максимум, полгода тяжелой болезни.

Очень тяжелой. Признаться, — добавил он с некоторым недоумением, — восприняла она это совершенно спокойно.

— Возможно, уже чувствовала что-то, — предположил я.

— Да, несомненно, — вздохнул доктор Сомов.

— Ну что ж, благодарю Вас, — сказал я ему. — Вы свободны.

Доктор Сомов кивнул мне и Милцу и молча покинул кабинет."

"— Значит, доктор Сомов, — обратился я к Александру Францевичу после его ухода. — И что же он за птица?

— Он очень толковый доктор, — ответил Милц, — имеет свою частную практику.

— Что же он, в таком случае, в больнице делает? — удивился я.

— Ну так ведь наш попечитель, — начал пояснять доктор, — ну, господин Яковлев…

— Он что, — перебил я Милца, — к нему отношение имеет?

Александр Францевич усмехнулся:

— Сомов его личный семейный доктор.

— Вот как! То доктор, то управляющий, — я взглянул на доктора Милца, размышляя вслух, — и за всеми господин Яковлев?

— Вы что, полагаете, — встревожился доктор, — что это он мог интересоваться девушкой?

Было, от чего встревожиться.

Яковлев был не просто богачом, он был весьма влиятельной фигурой в городе, и уважаемой, так как не был жаден и на благотворительность денег не жалел. Именно он финансировал городскую больницу и приют для сирот в Затонске. И мне следует быть крайне осторожным и дипломатичным, если я хочу что-либо от него узнать в плане полицейского расследования.

— Во всяком случае, эти отношения нужно проверить, — ответил я Милцу. — Ведь при таких-то обстоятельствах она могла и на шантаж пойти.

Вечером того же дня я беседовал в своем кабинете со студентом Вершининым.

Господин студент был подавлен и расстроен, но говорил охотно. Видно было, что ему хочется поделиться своим горем, и он готов рассказывать о погибшей возлюбленной любому слушателю, даже мне.

— Она принципы свои имела! — говорил он убежденно. — Мнения самого резкого свойства не боялась высказывать!

— Положим. И что? — поощрил его я к дальнейшему рассказу.

— Да вот! — волнуясь, продолжал студент.