Монастырь (СИ)

предупредительности? Микаэля-то трижды просить пришлось, прежде чем в его буйную головушку пришла мысль, что надо бы остановиться, а тут... он что, действительно настолько?.. Эта мысль обожгла почему-то сильнее, чем поцелуй.

– Уйдешь, и это несомненно, как если бы сказало солнце на закате, но и вернешься ровно на рассвете, готовое к словам своим расплате, – прошептал Ксанте. Он вновь притянул к себе Этьена, сминая пальцами ткань рясы на талии, впиваясь жаром губ и совершенно не заботясь о том, что сейчас из его рук будут вырываться.

В первый миг Этьену показалось, что у него внезапно закончился воздух – весь, какой был. В следующий момент он понял, что этот воздух из него сейчас будут безжалостно вытягивать – до капельки, до искусанных в кровь губ, в тщетной попытке вытянуть вместе с ним душу. Шок осознания – чужой мощи и собственной беспомощности, чужого огня и собственного пламени, бесстыдно раскрывающего лепестки навстречу. Тому, что сейчас с ним происходило, не было названия. Тому, что просыпалось в нем, не было дела ни до доводов рассудка, ни до имен или лиц, ни до прошлого или будущего.

Вырываться юноша и не думал. Наоборот, прильнул еще теснее, пальцы каким-то образом оказались в черных кудрях инквизитора, лаская затылок, шею...

Ксанте тонул в распахнувшейся мощи любви и желания. Его губы искали ответа и находили. Его руки обнимали, а тело Этьена вдруг стало податливым и таким близким. Преграды рушились. Душа стенала, разрываясь на части, на сотни солнечных осколков.

Проследить губами и языком линии жесткого рта. Глубоко вдохнуть, как перед прыжком со скалы в море. Раскрыть и раскрыться, впуская нежный жар прикосновений.

Если бы Этьен хоть на секундочку остановился и задумался над тем, что делает, наверняка бы испугался – себя, Ксанте, того, что между ними происходило. Но он не останавливался и не задумывался. Ладони скользнули по винно-красному шелку рукавов – вниз и снова вверх, и вновь вниз, теперь уже по спине мужчины.

Еще немного, еще чуточку задержать, не отпускать и не отдавать ни себе, никому на свете не отдавать... – шептал разум инквизитора, в то время как его губы раскрывали желания Этьена. Искреннюю его суть, теперь не прикрываемую словами безмятежности и рассудка.