Корсар

— Ты в порядке? — спрашиваю, поднимаясь, а сумка падает с колен, и всё содержимое рассыпается по полу. — Блин.

— Не парься, сейчас поднимем. Мне сейчас снова нужно будет вернуться туда, мало ли что.

— Я понимаю. Конечно, иди.

Мы присаживаемся на корточки и принимаемся серьёзно и сосредоточенно собирать упавший хлам в сумку. Кошелёк, билетики, ключи, ещё какие-то бумажки.

— Знаешь, Ева, — говорит Роджер, смеясь, — если когда-нибудь у нас отрежут газ, я точно знаю, чем топить печку. Ты просто собиратель макулатуры.

— Ха-ха-ха, как весело, — бурчу, бросая на Роджера испепеляющие взгляды, а он смеётся."

"— Вон, ещё какая-то бумажка. — Роджер протягивает руку и поднимает белый прямоугольник визитки, которую мне вручил Пётр Олегович. Роджер хмурится, читая надпись на ней, а потом стремительно бледнеет.

— Твою мать, — выдыхает и переводит на меня взгляд. — Откуда у тебя это?

— Дали, — уклончиво отвечаю, потому что не могу понять, что только что произошло. — Я вообще её даже не смотрела, выбросить хотела, но по привычке сунула в сумку.

— Кто дал? Ева, отвечай!

Он хватает меня за плечи и рывком поднимает на ноги. Лихорадочно пытаюсь сообразить, что всё это значит, а Роджер отпускает меня и стремительно отходит в сторону. Упирается лбом в стену, а я остаюсь стоять, потому что совершенно ничего не могу понять.

Но, по всему видно, случилось что-то нехорошее.

37. Роджер

Отпускаю Еву, не дождавшись ответа, потому что сам себя боюсь в этот момент. Смотрю на эту грёбаную визитку, на которой чёрным по белому — Малахеев Пётр Олегович.

Это он, падла, его уродское имя все эти годы татуировкой на сердце. Мать его, сдохнуть бы на этом месте, потому что от мысли, что это дерьмо хоть пять минут находилось рядом с Евой, возможно, касалось её, сносит крышу к чертям. Опираюсь пылающим лихорадочно лбом о прохладную стену, но это ни хрена не помогает. Внутри всё переворачивается, что-то мерзкое, до тошноты.

Мне бы выпить прямо сейчас, чего угодно выпить, но тогда даже сам не знаю, на что окажусь способен.

— Роджер... послушай. — Ева совсем рядом, трогает дрожащими пальцами мою шею, зарывается в волосы, а её голос — единственное, что ещё способно удержать на плаву и не сорваться в пропасть. Кажется, замолчи она сейчас, и я уже не выберусь из гнилой ямы гнева. — Что случилось? Ты сам не свой. Расскажи, пожалуйста.

Мне нужно сказать ей, что происходит, но горло сжимает спазм, и я боюсь выблевать прямо на пол.