《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

- Да чёрт с ней, с царицею! Ежели Федька и впрямь печатью царской завладел, так это ж за какие-такие заслуги? – вопрошал Малюта, тупо пялясь в мрачный нависший потолок. – Коли уж сам Басман, служивший ещё при Василии Ивановиче, да потом при Иоанне, с самого малолетства его, и то старик такой честию не одарен. Да и мы с тобою, да и Курбский при себе печати не держали. Но младой Феденька наш белолицый-чернобровый, от он-то и сыскал расположение царское.

- То вздор! – отсёк Вяземский.

- А ежели нет, - продолжил Малюта, взведя руку, да указывая на Афанасия, - так-то ясное дело делается, куда же Федька по ночам шляется, и отчего государь едва поглядел на девок, привезённых одиннадцатого дня.

От тех слов Афанасий вспылил, да обрушил ярость на тело крестьянина – бездыханное ли? Сокрушивши ряд беспорядочных ударов – уж куда придётся, Вяземский взвёлся, разойдясь в лютой свирепости.

Малюта молча глядел, да малость подивился этой злости. Вскоре же – быть может, и смутившись взору Скуратого, - князь Вяземкий отряхнул руки, замаранные в крови, да вскинул голову вверх, переводя дыхание.

- Верно, обознался кравчий твой. – отмахнулся Афанасий.

- Ежели он обознался, я сам выколю глаз ему! – молвил Малюта. – Неужто думаешь, что я подле себя уродов убогих держу? Говорю тебе – кажись, Федька и впрямь службу особую служит.

Афанасий поморщился, отведя взгляд к кровавой лужице, что расходилась липким пятном на грязном полу, присыпанное старою подгнившей соломой.

- Срослась ли рука твоя, коию государь в гневе ранил, едва завидев, что Фёдор при смерти? – спросил Малюта.

Афанасий сплюнул на пол.

- Полно об том! – отрезал Вяземский.

…"

"С треском шашка врезалась в сундук, да застрявши, заскрипело в тесных путах. Как бы ни силилась Мария, обуянная гневом, всё без толку – клинок плотно засел, и не поддавался ни в какую.

Короткий рык сорвался с уст её, и она в отчаянии выпустила рукоять оружия. Пряди чёрных волос ниспадали ей на лицо, затмевая взор.

Лишь сейчас на неё обрушивалась усталь за всё то буйство, которому она придавалась, как покинула мужа. Царица опустилась в резкое глубокое кресло, чувствуя, будто бы силы незримые прибивают её ниц, к земле.

На глазах выступали горячие слёзы бессилия, и та всепожирающая ярость была страшным откровением для самой Марии.