《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

– Ежели он чего и выдал в мучениях – право, вы же видели его – нет на сыне моём живого места! Страшно помыслить, через что ему пришлось пройти – Луговский, гадский выродок, у меня изучился всему, за то Бог наказал сына моего.

Иоанн перевёл взгляд на Басманова, замеревши на мгновение. Затем царь кивнул.

- Это была моя ноша, не его. – продолжил Алексей. – Ежели на нём измена – я понесу любое наказание, ибо взял он мой крест. Не вините Фёдора…

- Даю слово. – молвил Иоанн. – Нет вины ни на тебе, ни тем паче на сыне твоём.

Алексей кивнул, хмуро сведя брови. Заметил опричник, как взгляд Иоанна делается будто слепым, а плечи невольно опустились. На шее владыки вздулись жилы, и в резком приступе царь схватился одной рукой за стену, а второю будто хотел унять сердце, что уж давно готово вырваться изнутри.

- Владыка?.. – в растерянности воззвал Алексей, придерживая государя за плечо.

Иоанн резко выдохнул, отдавая рыком. То будто бы сбросило подступающий приступ горячего безумия, и царь совладал с собой. Иоанн обхватил Алексея за затылок и потянул к себе, уткнувшись лоб в лоб.

- Дай слово, что не отречёшься от него. – прошептал Иоанн.

Взгляд Басманова метнулся в непонимающем смятении. Он сглотнул, смущаясь словам государя.

- Царе, твоя речь тревожит… - молвил опричник.

- Дай слово, Басманов. – повелел царь.

Алексей коротко кивнул.

- Даю слово. – поклялся воевода, но сердце его лишь больше и больше полнилось сомнениями.

…"

"Луна всё шла на убыль. Слухи давно расползлися, что уж нынче по реке нельзя сплавляться, тем паче уж сторониться надо заброшенного монастыря. Его безмолвные белые стены – уж верный признак несчастия, так поговаривали новгородцы, да не зря.

Пожалел уж мужик, что не внимал тому, что сказывала молва. Да как же тому поверить, что мёртвый горбун уж десять лет как из-под земли встаёт? Всё враки, всё враки.

Оттого и вёл свою лодочку мужик сквозь узкую речушку. От уже из-за холма редкими зубами улыбнулись развалены монастыря. Мерзость запустения прорастала раскидистыми приземистыми деревьями прямо на крыше, прогибая и проваливая её под собою.

Гребец поднял вёсла, ибо послышалось ему, будто кто и впрямь бродит ночью. Далёко было кладбище, а тьмища стояла да какая!

И всяко, сердце лодочника в пятки ушло.