《Гойда》 (оригинал с Фикбука, слэш)

Но всякая коварная топь, всякий клык али коготь меркли в опасности своей, ибо нынче уж предстал гонец пред покоями царя.

Дверь ещё не отворилась, да великие рынды уж хмуро глядели на безвольного посланника.

- Пущай явится. – раздалось из-за двери.

Голос мрачный, тяжёлый. Ежели бы гонец не ведал ни единого слова русской речи, ныне бы не усомнился – царь ныне в скверном настроении.

Посланник едва переступил порог, пал ниц.

- Не вели казнить, великий царь! – взмолился он, не смея и взору поднять.

Государь сидел за столом в лучезарном облачении, расшитое золотом.

На столе по левую руку Иоанна покоилась шапка Мономаха. Лик государя был будто бы опечален, удручён тем величием, что божественной волей было возгруженно на его плечи.

Иоанн глядел на гонца холодно, будто бы устало и вовсе без охоты. Коротким жестом взмыл царь рукой в воздухе, раздвинув в стороны пальцы, унизанные перстами.

- Молви, молви, с чем пришёл. – тихо произнёс царь, отчеканивая каждое слова с такою силой, что гонец было подумал, что государь коим-то образом да заведомо разузнал, от кого уготовлено за пазухой послание.

Дрогнули руки гонца, покуда доставал он письмо из внутреннего кармана. По царскому взгляду едва ли ведал несчастный судьбу свою. Лишь на мгновенье взор посланника обратился на золочёный посох, что таился в дальнем полумраке царских покоев.

…

Стояла свежая ночь. Воздух уж издышался суровою промозглостью, сменившись новою прохладой. Фёдор и Генрих облачились в чёрные одеянья, заткнули по оружию за свои пояса.

Немец неизменно носил при себе оружие, кованного на восточный манер – со гнутым лезвием, да бывало снимал с мечей своих лишние украшательства. Фёдор сим глубоким вечером обошёлся драгоценным кинжалом.

Опричники спустились в сей час к конюшне, проведать верных скакунов своих. Славный Гром не признавал иных хозяев, помимо Генриха да Фёдора. Гордый нрав его противился всякой узде и седлу. Иные всадники были вмиг сброшены на потеху всей братии.

Одним из тех, кто подвергся сему униженью был Афанасий.

Его своенравная упрямость не пришлась по сердцу Грому, отчего конь не дал себя оседлать. Уж братия на славу посмеялась тогда.

Князь уж было в порыве неистовой ярости схватился за кнут. Верно, и запорол бы животное до смерти, ежели бы царь не повелел в сей же миг нанести самому Вяземскому ударов двое больше.

- Не дам я тебя в обиду. – приговаривал Фёдор, выводя Грома прогуляться вовсе безо всяких пут.

Верная Данка шла рядом, переставляя стройные свои ноги.