1971

Меня и остальных наших – на редакционной, Страуса и его свиту – вроде на посольской. Но прежде чем меня отвезли в гостиницу, мне пришлось выслушать кучу всяческой чуши от нашего «переводчика». Я вяло трепыхался, уже задним числом понимая, что в чем-то, может, он все-таки прав. Не стоило так резко и так откровенно разговаривать с американцами. Вот что завтра понапишет этот журналюга, эта акула пера? Кем он выставит меня? Наверное, я все-таки был не очень осторожен в высказываниях, хотя и зарекался говорить лишнее.

– Зачем вы про Тухачевского? Зачем про расстрелы заложников?! Про газы?! Вы думали, кому это говорите?! Они теперь раздуют – большевики травили свой народ газами!

– А что, это тайна? Между прочим, Тухачевского расстреляли – значит власть его все-таки наказала.

– А про Бродского – как вы могли?! Вы считаете, что советский суд ошибся?! Что наша народная власть занимается гонениями невинных людей?!

– Знаете, что вам скажу… только то, что сказал и им, – это огромная ошибка, то, как поступили с Бродским.

В ответ – молчание. Потом хмуро, почти нехотя:

– А откуда вы знаете, что он был осведомителем лагерной администрации? Это точные сведения?

– Точными они будут, если КГБ откроет свои архивы и найдет его расписки о сотрудничестве! А я только слышал об этом и не знаю – правда это или нет.

– От кого слышали?

– Не помню. Слышал, да и все тут!

– Ох непростой вы, Михаил Семенович, ох и непростой! Наговорили – как теперь разгребать, даже и не знаю! И перед кем! Этот вот… Дональд – он враг СССР! Откровенный враг! А вы ему все выплеснули! Ну как можно было так?!

– Да что вы заладили – как можно, как можно! – уже вспылил я.

– Я вижу, товарищ Карпов, вы не осознаете важности момента, – ледяным тоном закончил разговор «переводчик».