Женщины Цезаря

Цезарь продолжал:

– Независимо от признания своей вины, смертный приговор – это не по-римски. При царях римляне так не поступали, хотя цари многих убивали, как делаем это сегодня и мы, – во время гражданских волнений, когда царит насилие. Будучи воинственным человеком, царь Тулл Гостилий тем не менее не решался официально одобрить смертный приговор. Смертная казнь – неприятное зрелище, и он понимал это так ясно, что посоветовал Горацию подать апелляцию, когда дуумвиры приговорили его к смерти за убийство своей сестры Горации.

Сто сенаторов – предшественники нашего республиканского сената – не желали быть милосердными, но они поняли царский намек, тем самым явив прецедент: сенат Рима не смеет приговаривать римлян к смерти. Когда римляне приговариваются к смерти членами правительства – кто не помнит Мария и Суллу? – это значит, что законное правительство перестало существовать, что государство деградирует. Почтенные отцы, у меня мало времени, поэтому скажу лишь одно: не будем возвращаться ко временам царей, если это означает казнь! Казнь – это не наказание. Казнь – это смерть, а смерть – просто вечный сон. В ссылке любой человек страдает куда больше! Каждый день ему приходится вспоминать о том, что он больше не гражданин великого Рима, что он беден, что его презирают, что он канул в безвестность. Его статуи будут уничтожены, его imago нельзя будет выносить на публику – ни во время похорон его родственников, ни в иных случаях. Он – изгой, опозоренный, он уже не аристократ. Его сыновья и внуки не посмеют ходить с гордо поднятой головой, его жена и дочери проведут жизнь в слезах. И все это он знает, ибо он все еще живет, он все еще человек, со всеми чувствами и слабостями. Он – сильный мужчина, но эта сила принесет ему мало пользы, разве что будет мучить его. Жизнь мертвеца – это бесконечно хуже, чем смерть реальная. Я не боюсь смерти, если она будет внезапной. Чего я боюсь, это какой-нибудь политической ситуации, которая может привести к вечной ссылке, к потере моего dignitas. И пусть я больше ничего собой не представляю, я все же до последней косточки римлянин. Венера произвела меня, и Венера произвела Рим.

Силан выглядел смущенным, Цицерон – сердитым, остальные задумались, даже Катон.

– Я принимаю во внимание все то, что наш ученый старший консул сказал о senatus consultum ultimum, коль скоро он настаивает на таком названии. Под охраной данного декрета действие всех обычных законов и процедур приостанавливается.