Я умер вчера

Инна была вашей правой рукой. В сущности, она была вами, потому что вы слабый психоаналитик, а все ваши успехи в лечении пациентов – это ее заслуга. Со случаями попроще вы справлялись сами, а с более сложными – шли к Инне за помощью. Вы честно просили ее помочь или продолжали делать вид, что экзаменуете ее, предлагая в виде тестов записи ваших бесед с пациентами?

– Я любил ее, – пробормотал он едва слышно.

– А вот это неправда, – мягко поправила она. – Это Инна вас любила, а не вы ее. Она любила вас безрассудно и преданно, вы были главным человеком в ее жизни, и она ничего не могла с этим поделать, несмотря на то, что прекрасно умела разбираться с аналогичными проблемами других людей.

К ней приходили десятки женщин, которые не могли собственными усилиями вырвать из сердца тягу к мужчине и перестать ему подчиняться, и этим женщинам Инна помогала. А себе – не могла. И вы, Борис Михайлович, этим пользовались совершенно беззастенчиво. Скажите-ка мне, ваша жена знала о связи с Пашковой?

– Нет!"

"Он сказал это быстро, громко и уверенно, словно сама мысль показалась ему кощунственной.

– Вы точно знаете?

– Точно. Юля никогда… Нет, что вы… Нет. Она не могла ничего знать.

– Может быть, у нее появился повод подозревать об этом? Подумайте, не сказали ли вы что-нибудь такое… неосторожное. Или, может быть, сделали что-то необычное.

– Нет. Почему вы спрашиваете? Разве Юля кому-нибудь говорила, что подозревает меня в неверности?

– Я думаю, неверность вашу супругу испугала бы меньше. Но она могла заподозрить, что вы – не тот, за кого себя выдаете.

Вы – очень средний психиатр или психолог, но вовсе не такой специалист, каким вас все считают и которому платят такие большие гонорары. Кстати, Инна получала от вас какие-нибудь деньги в виде благодарности за консультации или вы эксплуатировали бесплатный труд?

– Вы не смеете! – Готовчиц повысил голос, но осекся под ее спокойным взглядом. – Я вас прошу, не надо так говорить. Что бы вы ни думали, я любил Инну. Любил, как умел. Как был способен.

Он понял, что сейчас все ей расскажет. Он не может больше молчать, и не потому, что тщательно скрываемая тайна рвется наружу, а потому, что его измучил страх. Постоянный, иссушающий и выжигающий все внутри, мешающий думать, дышать, жить. Он больше не может терпеть. Он все расскажет и будет надеяться, что ему помогут.

Он все никак не мог сосредоточиться и почему-то разглядывал пушистую светло-серую кофточку, в которую была одета женщина-следователь.