Дульсинея и Тобольцев, или Пятнадцать правил автостопа

- Пойдемте же спасать кошку! - тихо сказал Ваня фразу из старого кинофильма, а потом добавил: - Тьфу, розу.

Дуня улыбнулась. Она тоже любила это кино.

*Пока Иван разувался, снимал с себя куртку, Дуняша наполнила вазу водой и поставила в нее цветок. Потом вытащила из шкафа махровое розовое полотенце - то самое, которое давала ему в самую первую ночь в ее квартире - и с улыбкой протянула Ване. Как-то негласно это полотенце стало его. Розовое, мягкое, абсолютно гламурное. И Дуня совершенно четко хулиганила каждый раз, протягивая его Ване.

А он каждый раз невозмутимо полотенце забирал. Оба слишком хорошо помнили тот майский вечер.

Он отправился в душ, а она на кухню - делать последние приготовления к ужину. Через пару минут тарелки были расставлены, бокалы тоже. Салатник со свежими овощами красиво возвышался на столе. А вода в душе не текла. Дуня подошла к двери ванной и тронула ручку пальцами. Но не повернула. Замерла, прикоснувшись виском к деревянной поверхности. Их разделяла всего лишь дверь. Он там, наверное, стягивает с себя рубашку, улыбается, глядя на розовое полотенце, кладет на полку бритвенный станок, который брал с собой в поездку.

И ужасно хотелось повернуть ручку...

- Ну, заходи, давай, - послышалось с той стороны.

Дуня не стала задаваться вопросом, откуда он знает, просто открыла дверь.

Ваня стоял вполоборота. Уже без рубашки. В одних джинсах. Слегка повернув голову, он смотрел на нее.

Ванная была крохотная, но Дуне казалось, что идет она долго, с каждым движением в который раз вбирая в себя линию его плеч, темную вязь татуировки, чуть загорелый цвет кожи.

..

Дойдя, она прижалась щекой к его спине между лопаток и обняла. Как давно Дуняша не дышала им... целую неделю.

- Что так долго? - хрипловато спросил он. - Думал, не дождусь.

- Я готовила ужин, - ответила Дуня, медленно водя щекой по его спине. - Он сейчас безбожно стынет...

- Пусть стынет. Разогреем... потом.Эпилог. Часть 2Московская жизнь быстро брала людей в оборот. Скоростной ритм большого города, казалось, сокращал сутки.

Ноябрь пролетел стремительно, уступив место декабрю. А декабрь жил ожиданием Нового года.Предновогодняя Москва Ивана и восхищала, и раздражала одновременно. Восхищала тем, что в это время в ней появлялось и проявлялось столько всего, что хоть камеру из рук не выпускай. И даже привычная в последнее время декабрьская столичная слякоть казалась необходимым условием для того, чтобы более ярко подчеркнуть блеск и разноцветье новогоднего убранства.