Трое

Его дыхание перестает быть глубоким, рука отпускает мою грудь, секунда и Мирон отодвигается. Мне катастрофически начинает его не хватать, соблазн повернуться и схватить его за руку, чтобы никогда не отпустить, очень велик. Вместо этого я слушаю скрип кровати за спиной, шорох ткани и звук шагов.

Потеряться в квартире сложно: помимо гостиной есть лишь ванная и кухня. Мирон выбирает ванную — я узнаю это по хлопку двери и звуку включившейся воды. Я больше не могу лежать, поэтому выскальзываю из кровати и натягиваю домашнюю футболку.

Это его футболка, которую я слабовольно закинула в сумку, когда собирала вещи.

Я на цыпочках дохожу до центра гостиной и прислушиваюсь. Льющаяся вода и больше ничего. Выжидаю сколько могу и начинаю идти. Пусть я обещала придумать план, сегодня по-прежнему импровизирую: на несколько секунд замираю под дверью ванной, заношу руку. Передумав, опускаю ее и вхожу. Мирон стоит, уперевшись ладонями в края белой фаянсовой раковины, смотрит на льющуюся воду. Из одежды на нем — только серые боксеры, на напряженной спине отчетливо проступают мышцы.

Это будет самая большая в мире несправедливость, если я навсегда потеряю возможность его касаться. Потому что он самый красивый мужчина на свете.

Не знаю, заметил ли он мое присутствие, потому что по-прежнему стоит без движения. Мои шаги медленные неторопливые — я не хочу заставать его врасплох. Встаю позади, ловлю свое отражение в зеркале, обхватываю руками его талию. Мирон поднимает голову, наши взгляды встречаются.

Его губы яркие, глаза слегка покрасневшие — следствие бурной ночи.

— Доброе утро, — выговариваю чуть слышно, чтобы не делать реальность слишком реальной.

— Доброе утро, Тати, — Мирон выпрямляется, и я лишь в последний момент успеваю удержать его в кольце своих рук."

"Возможно, он хочет, чтобы я ушла, но я не могу этого себе позволить. Обнимаю его крепче, прижимаюсь губами к лопатке. Он стоит не шевелясь, и я тоже стою: вдыхаю запах его кожи, наслаждаюсь нашей близостью, глажу мышцы живота, подрагивающие под моими пальцами.

Я чувствую, как напряжено его тело. Это ранит, потому что раньше в объятиях друг друга мы оба были как дома. Я все еще дома. А он?

Мирон опускает глаза, накрывает ладонью мою руку, пытается снять. Я мотаю головой и сильнее сжимаю пальцы: нет, я не хочу. Он мягко надавливает, освобождает себя и разворачивается.

— Тати… — его голос по-утреннему охрипший.

Я отчаянно мотаю головой, не желая слушать.