Трое

Сейчас Мирон пьянее, чем был в клубе, августовский ночной ветер доносит запах виски. Он за меня волнуется. Видел, что я была с подругами.

— Я не собиралась пробыть здесь долго, — для убедительности демонстрирую телефон. — Как раз вызываю такси.

— Вызывай, — его голос звучит требовательно и одновременно устало. — Я подожду с тобой.

Разблокировать телефон. Ткнуть в черно-желтый значок. Подтвердить местонахождение. Вбить адрес. Я молюсь, чтобы такси не торопилось с вызовом, но столичная суббота неумолима: у нас есть не более двух минут.

— Как ты? — мне приходится прочистить горло, потому голос звучит сипло. — В смысле, как твои дела? На работе… и вообще?

Я хочу узнать, как разрешилась ситуация с Русланом, услышать, что Мирону больше ничего не грозит, чтобы снять часть бремени с души, но не могу произнести это имя в его присутствии.

— У меня все в порядке, Тати. Живу, работаю.

Мой внутренний секундомер отсчитывает ускользающие мгновения, в то время как мозг судорожно подыскивает новую фразу. Такую, чтобы он понял.

— Я сейчас тоже работаю, — мне удается улыбнуться. — Ты был прав. Найти стоящую вакансию студентке без опыта оказалось совсем непросто.

Мне хочется плакать. Оттого, как он смотрит на меня: молча, въедаясь взглядом под кожу; оттого, что не имею права к нему прикоснуться, и оттого, что вижу, как напротив паркуется белый седан с шашками на крыше. Вот и все.

— Я очень о многом жалею. Очень многое хотела бы изменить.

Мне вновь нужно взывать к своей смелости. Чтобы не вцепиться в него, не залить истерикой и мольбами его рубашку, чтобы заставить себя кивнуть ему за плечо.

— Такси прибыло. Мне нужно идти.

Мирон отрывает взгляд от моего лица, отступает, позволяя мне делать первые сложные шаги. Они даются проще, когда я чувствую, что он идет следом. Радоваться не спешу. Даже в подпитии он не теряет своих манер.

— Это точно твое? — он оглядывает корейский седан, приоткрытые окна которого пышут удушливым запахом дешевого ароматизатора и табака.

Я киваю. Да, это мое. Так выглядит такси, которое я могу себе позволить.

Мирон хмурится, опускает руку в карман, извлекает телефон. Разблокирует его, но потом, словно вспомнив о чем-то, возвращает его обратно и рывком открывает пассажирскую дверь.

Глазам становится мокро и горячо. Через секунды я потеряю способность видеть, а потому смотрю на него в последний раз. Только в день нашего расставания я видела его настолько застывшим.