Трое

Но я все равно забираю, больше потому, что ему они без надобности, а еще потому что знаю, что он никогда меня за них не упрекнет. В моем отношении к нему ничего не изменилось — для меня он лучший человек на земле.

Тех сумок, которые я с собой привезла, не хватает — мне приходится достать чемодан. Тот самый, с которым я собиралась лететь на Мадагаскар. У нас с Мироном они одинаковые — только его черный, а мой голубой. По-прежнему стоят, прижавшись друг другу, в счастливом неведении. Не будет Мадагаскара. Больше не будет ничего.

Я перевожу взгляд на комод и в течении минуты разглядываю коробку с украшениями. Забери я их — могла бы позволить себе безбедно проживать в Москве несколько лет, но так будет неправильно. Дальше мне нужно самой. Пальцы нащупывают бриллиантовые грани серег в ушах, но снять их я не могу себя заставить. Для меня они больше, чем украшение. Это бесценный момент из нашего прошлого, мой и его, от которого я не в силах отказаться.

Сумки в подъезд я выношу одну за другой.

Саша ждет в машине внизу, но я не хочу просить его подниматься. Моя пластиковая карта по-прежнему лежит на комоде вместе с ключами, фигурка слона, которую уронил Руслан все так же валяются на боку. Моя взгляд падает на урну и застывает. В ней почти никогда не было мусора, а сейчас торчат бумаги. Та самая папка, под предлогом которой он приехал. Больше всего на свете я бы хотела стереть тот день.

Квартира почти избавлена от следов моего присутствия, осталось лишь одном место, куда я никак не решусь войти.

Ванная. В ней много моей косметики и она может раздражать Мирона. Я провела в квартире почти час, но так и не набралась мужества переступить порог."

"В течение долгих секунд я гипнотизирую дверь, а потом начинаю идти. Ведь этому мне и предстоит учиться: быть мужественной, переступать через себя. Я щелкаю выключателем и замираю, встретившись с уродливой паутиной своего отражения. Затаив дыхание, шагаю ближе, ловя цветные переливы в осколках. Разбито зеркало.

Я так старательно держалась, но сейчас по щеке впервые за день стекает слеза. Тяжело болеть за себя, тяжело болеть за него. Болеть одновременно за нас двоих невыносимо. Я упираюсь ладонями в холодный камень пьедестала и дышу. Перестаю, когда замечаю на белых керамических стенках высохшие бурые разводы. Жмурюсь. Мирон никогда не умел за собой убирать.

— Ты как? — Саша захлопывает багажник, смотрит пытливо. Я хотела поехать на такси, но он настоял на помощи.