ОНО

Птица снова отрывисто закричала, внезапно свет в конце трубы стал сумеречен. Птица приземлилась и загородила отверстие. Майк увидал ее когтистые лапы, тонкие, как человеческие ноги. Птица нагнула голову и заглянула в трубу. На Майка снова уставились блестящие, как расплавленный битум, глаза с золотыми ободками радужной оболочки. Клюв раскрывался и закрывался. И всякий раз слышался отчетливый щелк, точно клацали зубы. «Острый, — подумал Майк, — острый у нее клюв. Я подозревал, что у птиц острые клювы, но только сейчас понял, что это значит».

Птица вновь издала пронзительный крик. Он отозвался в трубе так громко, что Майк зажал уши.

И вдруг она полезла в отверстие.

— Прочь! — кричал Майк. — Не может быть! Не смей!

Все померкло — птица, видимо, протиснулась в трубу. «О Боже, как я не сообразил, что у нее перья. Как я не сообразил, что она может протиснуться».

В чернильной темноте стоял удушающе затхлый запах чердака, шуршали перья.

Майк упал на колени и стал ощупывать вогнутое дно трубы. Он нашел кусок расколовшейся плитки; острые ее концы, похоже, обросли мохом.

— Поди прочь! — вскричал Майк.

Наступила тишина, затем зашуршали перья — птица возобновила попытки протиснуться в трубу. Майк нашарил несколько кусков плитки и стал бросать их в птицу. Они отскакивали от ее перьев с глухим стуком и гулко звякали об обшивку трубы.

«Господи, помоги мне! — бессвязно подумал Майк. — Господи, помоги.

Ему пришло в голову, что надо отступить в глубь дымовой трубы. Он вбежал в том месте, где когда-то было основание трубы, надо полагать, что позади она сужается. Да, конечно, можно отступить и слушать, как за ним по пятам пробирается птица, слушать шорох ее пыльных перьев. Можно попытаться и, если повезет, можно забраться в такое место, куда птице не протиснуться.

«А что, если она застряла у входа?»

Если она крепко застряла, то тогда и она и он обречены на смерть.

— Боже, помоги мне! — вскричал он, совершенно не сознавая, что кричит во весь голос. Он метнул еще один кусок плитки. На сей раз бросок получился мощным. Много лет спустя Майк рассказывал, что в эту секунду ему показалось, будто кто-то, стоявший за спиной, придал его руке невероятную силу. Вместо глухого стука послышался всплеск, точно рука шлепнулась в студень. Птица вскрикнула, но не от ярости, а от боли.