Сердце под прицелом

– Мои любимые! Мои драгоценные! Ну какие же вы красивые! – завопила на весь зал, хватая нас за руки и притягивая к себе в удушающем объятии, от которого у меня затрещал не только позвоночник, но и шея.

Несло от этой, блядь, тещи мыльными духами, шашлыком и алкоголем.

– Ой, ну что стоите, как истуканы? Целуй жену! Целуй давай, молодчик, чтобы все видели, какая у нас любовь! Давай, не стесняйся, шо ты как неродной! Ну, народ ждет! Руслан! Шо ты за мужик вообще?!

Я попытался вежливо отстраниться, но она вцепилась в мое предплечье как клещ.

– Мама, перестань, – зашипела на нее Библиотека. – Я же тебя просила… Господи, мама… Я тебя умоляю…

Потрепав дочь по щеке, теща сипло расхохоталась. Грудь ее тряслась, как две раздельные многоэтажки на Вранча при семибалльном подземном толчке.

– Ну принцесска моя! Ну дочечка! Ты только посмотри на себя! Какая женушка! Какая лапочка! Красавица! Ну а муж у тебя – ух! – настоящий боец, защитник, а не какой-то там… – она сделала театральную паузу, закатив глаза, и на всякий случай обняла меня еще крепче.

Стоящий рядом с нами отец с гробовым выражением лица пытался принять действительность, к которой сам же, сука, указал курс.

– Не, ну шо вы, как два истукана? А?! Несите шампанское, а то молодые стесняются!

Толпа засмеялась, кто-то в шутку свистнул, и через пару секунд перед нами уже материализовался официант с подносом.

– Ну давай, давай, зятек! За любовь, за счастье, за мою доченьку! – затарабанила, вынуждая меня взять бокал.

Алкоголем, конечно, проблемы не решить, но это все, что у меня на тот момент было. Под пристальным взглядом отца влил в себя всю дозу.

Теща довольно кивнула и, подмигнув, лично перевела меня в ранг родственников.

Сухо прижался к холодным губам Библиотеки. Она не шевельнулась. И слава Богу.

В этот момент подоспела моя мама. Потеснив тещу, взяла подрагивающую невесту в свои руки.

– Людмила Сергеевна Чернова. Одна из нас. Поздравляю, дочка!

Меня передернуло.

А тут еще отец:

– Что ж, сын, поздравляю. Первую проверку прошел."

"Дальше я не слушал. Заторможенно моргая, смотрел прямо перед собой.

Голоса вокруг сливались в гул, как шум прибоя – однообразный, навязчивый, от которого никуда не деться.