Сердце под прицелом

Мою же гремучую натуру стянуло до бешеных ударов сердца, распадающихся вокруг него клеток и рвущих брюшину спазмов.

Мать вашу…

Я был то выжившим, то двухсотым. Гребаная жизнь то била в моем зазверевшем организме ударными ключами, то ускользала к сатане. А моя Милка… Без каких-либо переключений, подавшись к краю стола, как с обрыва, сорвалась мне в руки.

Обняла всем своим существом. Прижалась так, что по факту впаялась под кожу. Пустила в свой рот.

Я потерял ориентир. Сбился, как зеленый.

Аж отлепился, чтобы в глаза глянуть.

И тут же снова завладел, потому как там, по синему, полыхало согласием.

«Порядок. Доступ есть», – анализировал и не верил.

Почему? После всего? Как так?

Вцепился с захватом. Целовал и будто пил из СВОЕЙ ток. Через язык, глотку, нутро так резало, что все летело в крошку.

Но я не тормозил. Дальше маршрут прокладывал. С напором, как по выжженой земле шел. Сам подыхал и Милке выжить не давал.

Пока я рвал, она, чисто по-Библиотечному, глухо и мягко стонала.

И где тут ментура? Где та, что влепила мне по лицу? Та, что на принципах отпустила?!

Она была моей.

А себе?

Психика в разладе так жестко трещала, что голову кругами вело.

Не прекращая нападки на рот Милки, расшатывая чертов стол, стянул с нее платье, а за ним и тот самый купальник.

Ебаный ад.

Нас раздавило дежавю.

А ведь сейчас на него, ко всему прочему, накладывалась убойная тонна чувств.

– Руслан… – шепнула СВОЯ, ускоряя приход полного, мать вашу, безумия.

– Не дергайся, – выдохнул ей в губы. – Поздно.

Все ощущалось настолько остро, что даже с полуопущенными шорами, когда стащил шорты и вставил в нее свой самый мощный патрон, все органы восприятия враз выдали перегруз.

Я вскинулся. Выгнулся. Зарычал.

И еще ближе на СВОЮ пошел. Упираясь ладонями в стол, буквально навалился. Мы держались на ее хребте. Потому как она, вытянувшись в струну, не ломалась. Обнимала меня, вжималась и терпела удары.

Да, блядь… Я не понял, когда начал трахать.

В тот момент с отрубленной, к херам, человечностью это было голым инстинктом. Ясен черт, что, провалившись в бездну долгожданного и, ну надо же, ебана мать, глушащего боль и тревогу удовольствия, я ни реакции, ни звуки никак не контролировал. Мои дикие стоны, жесткие хрипы и натужные вздохи разве что гулкая долбежка стола в стену разбавляла.

Я не трогал Милку руками, не целовал.