Реки не замерзают

Ложился ли?  Уж и не вспомнить… Впрочем, это мало его волновало. День, ночь,

сон, явь — все это давно стало одинаково безрадостным, серо-монотонным; все это

отдалилось и с трудом теперь пробивалось к нему сквозь коросту старческих

немощей, безпрестанных покалываний, поламываний и поскрипываний, расшатывающих

и без того усталый и немощный строй его мыслей.  И сейчас шумно кипящая за

окном черная воронья туча безпокоила его не слишком сильно.

Дыхание изменилось, став более частым и боль в подреберье пронзала чуть

сильнее, чем прежде; крутящиеся перед глазами мушки поярчали, и совсем перестал

видеться сломанный журавль над колодцем, так похожий на бином Ньютона. Еще он

чувствовал, что воздух словно наполнился жесткой металлической пылью и зло

царапал бронхи и легкие. Зло царапал… Филиппыч зацепился за это, последнее.

Да-да, именно так — зло.

вороны всегда считались предвестниками беды. Что-то должно случиться! Что-то

страшное. Или уже?.. Филиппыч не боялся за себя. Что ему старику? Отбоялся

свое. Молодость, как говорят в народе, не грех, а старость не смех; от старости

могила лечит.  Боялся он за других, сам точно и не зная за кого. Может пожар

или опять, не дай Бог, война? Хотя война-то давно идет, не такая, конечно, как

та, на которой довелось побывать ему, но тоже кровавая и алчная до молодых

жизней.

вслушиваться в резкий вороний гомон, словно пытаясь различить в нем нечто такое,

что откроет ему страшную тайну нашедшего и витающего вокруг зла. От напряжения

обострилось зрение, и он ясно увидел то, что прежде было скрыто катарактным

туманом: зеленую крону яблони, пронизанную темными толстыми жилами ветвей и

густо вкрапленные в зелень листвы зеленые же кругляшки яблок; высохшую сливу,

похожую на перепутанную связку интегралов, обернувшийся колодезным журавлем,

бином Ньютона и… больше, увы, ничего — никаких откровений и догадок.

почудилось, что он слышит шторм, гудение ветра и грохот падающих волн.