Реки не замерзают

А он сказал, что не знает такого и

Кизыл-Кая не знает, и в Туркмении никогда не бывал. Как это не бывал? Какой же

он тогда Оглы?

— Ты не таись,

Сема, — ласково-ласково попросила жена и украдкой утерла слезу, — выговорись,

легче станет. И не бойся, сейчас лекарства, знаешь какие?

— Да, про

лекарства! — Семен Никифорович хлопнул себя по лбу. — Фаине Кузьминичне от

печени надо купить. Она, ты говорила, жалуется, что дорогие очень лекарства, а

денег нет. Мы и купим.

— Какая Фаина

Кузьминична? — раздраженно отмахнулась жена.

Чего это вдруг нам на нее деньги тратить? Ты успокойся, Семочка! Я завтра

договорюсь, сразу же и пойдем. А сейчас давай спать. Я тебя уложу…

Не привыкший к

ласке Семен Никифорович покорился и отправился в спальню. Но и в постели,

загибая пальцы, поминал про себя Аркашу, Володю и еще каких-то оставленных в

прошлом и давно забытых людей…

— Спи, мой

хороший, — поглаживала его по голове жена.

Сладкая истома

овладела Семеном Никифоровичем, он впал в дрему и расслабленно подумал: ""А

к чему суетиться? Прожил почти пять десятков лет — и ничего.

своим чередом. Метаться, искать, отдавать — глупость какая-то. Зачем?"" Он

медленно, как в болото, погружался в сон и даже видел над собой бурую ряску с

пестрым узором, так похожую на… Он вдруг дернулся и резко вскочил с постели, до

смерти испугав уж было успокоившуюся жену.

— Где шапырдык?

Где мой шапырдык?

— Чего? Чего

тебе опять? — недовольно спросила жена Она продолжала сидеть на краешке постели

и нервно теребила полу халата.

— Где, говорю,

мой студенческий чемодан? — Семен Никифорович напряженным взглядом обводил

комнату. — Помнишь? Коричневый, со сломанным замком.

— В прихожей на

антресолях, — жена встала, — ты не волнуйся. Зачем он тебе?

— Не мне,

Светлане нашей… — Семен Никифорович схватил стул и кинулся в прихожую. Чемодан

лежал себе под грудой коробок с обувью. Потревоженная пыльная шуба едким

облаком выметнулась наружу и растеклась по квартире настырным запахом

нафталина.

Никифорович, казалось, не чувствовал. Он уже доставал из чемодана ненужные

старые вещи, оставленные, как водится, по необъяснимым скопидомским мотивам. На

дне — слава Богу, цел! — пестрел тот самый платок — шапырдык. Семен Никифорович

принял его в руки и бережно прижал к груди.