Реки не замерзают

— Олька! — у

кустов, прямо под его носом, остановился ребетенок и восторженно заблажил: —

Олька! Олька!

Это

""горько"" значит по евоному, — сообразил Иван Васильевич. Он чуть

тряхнул ветками и глухо заворчал медведем. Сквозь зеленое решето листвы видел,

как ребенок разом застыл, насторожился, и вдруг, взвизгнув, замельтешил пятками

по дороге.

— Медведя!

Медведя!

Хоть это-то

умеет сказать, — удовлетворенно перевел дух Иван Васильевич, — а то заладил

свое ""олька"".

Он попытался

представить, как выглядят сейчас его внуки, которых три года уж не видел.

их у сына Федора — Боря и Вася. Поди, школу закончили? Заныло сердце: забыли

совсем. Неужели не тянет к родному дому, к колыбели своей? Федька ведь вырос

здесь, и после армии четыре года отжил, а как уехал к шуринам, Даниле и Никите,

в Тулу, на завод оружейный — большими заработками поманился — год от года все

реже и реже нос казать стал. Теперь уж и вовсе позабыл родимую сторону.

Федька-то ладно — он уж сам мужик немолодой, а вот внучат хотелось бы повидать.

Как бабка померла, так отрезало их совсем от деда. Иван Васильевич вспомнил,

как посмеивалась поначалу Анастасия Романовна над сынком, ставшем в одночасье

туляком:

— Туляне за

семь верст комара искали, а комар на носу.

— А вы,

псковичи, — небо кольями подпирали, — отбояривался тот, — и вообще, вы —

капустники, мякинники и ершееды.

— А вы —

самоварники, — смеялась Анастасия Романовна.

— Вот, гляди,

не буду приезжать, — кипятился Федор."

"— Без корня и

полынь не растет, — улыбалась Анастасия Романовна, но тут лицо ее строжало, и

она уж с серьезными нотками в голосе добавляла: — Глупа та птица, которой

гнездо свое немило.

Выходит, немило

гнездо-то наше. Нарожать-то нарожали, а научить не научили. Иван Васильевич

сокрушенно склонил голову. Задумчиво сорвал сухой стебелек, потянул в рот.

Нарожали… Первенец-то Митька во младенчестве умер, второй вот — Федор, а

третьего он опять Дмитрием назвал. Уж как Анастасия против была! Куда там? Он

на своем умел стоять! А сердце материнское вещее — чуяло беду.

Дмитрию. Повели его в воскресенье в кино, а там буза какая-то возникла промеж

парнями. И как Митька им под руку подвернулся, под чей-то нож? Ума не

приложить. Разом жизни и лишился. Такая вот туга-беда… ""Живем, поколе

Господь грехам нашим терпит"", — говаривал покойный отец Сильвестр. Только

какие у Митьки-то грехи? Нет, не по его винам, — по родительским.