Реки не замерзают

Был как-то раз, а потом — все, как отрезало: не может под его

епитрахиль встать и баста! Не сумел, видно, забыть Иван Васильевич, как кричал

однажды отец Никон на весь храм: будем, мол, все менять на новый лад; старину

вашу, дескать, с красным попом вашим — козе под хвост; хватит бабкиными байками

жить, теперь, дескать, все по-иному будет; власть теперь нам не указ, будем по

Уставу жить, а кому не нравится — вот он порог! И что ж это выходит? Кто ж это

красный поп? Отец Сильвестр? А кто же книги старые служебные сберег от

пограбления, храм отстоял от закрытия в начале шестидесятых? Кто прежде поднял

его из углищ? Нет, — думал Иван Васильевич, — вот когда другого настоятеля

пришлют, тогда можно будет и на исповедь, и на причастие.

Отец Никон, к

слову сказать, через свою резкость и прямоту имел много неприятностей. Так,

явился однажды к Гирееву: дай, мол, леса на церковный дом. Тот: откуда,

дескать, возьму? — Воруешь же лесовозами, вот один к нам и заверни, не

поскупись.

пожелтел. Ты что, мула? — вскричал, — Мой Бог, дескать, мне все простит! — Нет

тут твоего Бога! — отрезал отец Никон. — Наш тут, Единый, во Святой Троице

славимый и поклоняемый, и земля наша, и вода, и воздух наш. Махнул Гиреев

своему янычару Григорию Лукьяновичу: мол, выведи прочь. А тот не понял, —

подумал: кончать ему велели попа, — схватил батяню за грудки, на диванчик кинул

и ну его душить подушкой-думкой.

Гиреев леса конечно дал — два лесовоза, а отец Никон, знамо дело, простил — не

стал делу хода давать. Еще и говорил: вот он, дескать, промысел Божий! Не

мытьем, так катаньем — а лес нам вышел! Такой характер!"

"А еще было… Дед

Алексей на своей кобыле одноглазой проезжал как-то мимо церкви. Шарахнулась его

савраска от беды какой-то, телегу занесло и — на тебе! — прямо на

""жигуль"" поповский.

выскочит, да как закричит: что ж ты, дескать, старый, надел? что натворил? Тот:

без умысла, мол, я, кобыла — такая сякая — шарахнулась. — Я тебе дам кобылу! Да

знаешь кто я? Я тебе сам апостол! А то и выше бери! Ты на кого руку поднял? В

геенну пойдешь! Струхнул Алексей Михайлович — он сызмальства Бога боялся; после

войны помогал отцу Сильвестру этот самый храм из пепелища поднимать.