Реки не замерзают

Но в некотором удаление все равно существовал

некий угол, за который означенный проспект вдруг резко поворачивал, и вот что

находилось там, за этим поворотом, узнать было уже положительно невозможно.

Федор Федорович о многом конечно же догадывался, если не сказать, что знал, но

это было его личным делом и посторонних совершеннейшим образом не касалось...

Неспешно

прогуливаясь под сенью вековых сосен, вдыхая целебный их аромат, Федор

Федорович неизбежно выходил из леса там, где его кромка соприкасалась с

дорогой, к грандиозному городскому погосту.

прямая асфальтированная лента упиралась в кладбищенские ворота и тянулась

дальше к белому Воскресенскому храму, недавно здесь возведенному, но уже

ставшему неотъемлемой частью ландшафта. Федор Федорович, конечно же, вступал на

успевший уже прогреться и от того перебивающий резким гудронным духом лесные

хвойные запахи асфальт, и шел в сторону серебристого церковного купола. Вход в

кладбищенскую ограду лежал меж двух, сложенных из известняка, привратных

помещений, на стены которых были привешены металлические створки ворот.

изрядно обветшало, а ворота так и вовсе намертво “вмерзли”  в асфальт.

Федор

Федорович сворачивал в какой-нибудь ряд и медленно брел, иногда просто глядя

перед собой, а иногда читая однообразные надгробные надписи: “Вечная память...

Помним, любим, скорбим... Забыть нельзя, вернуть невозможно...” Изредка глаза

оживали на разбивающих скудную монотонность строчках эпитафий.

Ты

жизнь,

Ты

утренний рассвет,

Ты

вся моя судьба,"

"Но

нет тебя,

И

свет померк

И

наступила тьма.

Чья-то

боль, каких-то неведомых Федор Федоровичу людей, ощутимо витала над этими

могилами, касаясь и его больного сердца. Он с грустью шел дальше, шепча:

“Помяни их, Господи, во царствии Твоем...” Это тоже было как бы эпитафией, но,

одновременно, и евангельской молитвой, хорошо знакомой Федор Федоровичу с

детства и поэтому близкой и успокаивающей.

Кладбищенская

антропонимика была чрезвычайно разнообразна и это, отчасти, тоже увлекало Федор

Федоровича.

Фридрих Карлович, чуть дальше Черешня Петр Васильевич, Карапетян Фрунзик

Арменович и пр. пр. — читалась как бы география всего мира. Сотни тысяч

толстейших фолиантов не смогли бы вместить этих жизней, да что там — и на одну

единственную понадобились бы тысячи страниц... Впрочем, здесь они вполне

укладывались в короткую черту меж датами.