Расписной

Может, «браунинг», может, «шпалер»!

– Не «шпалер», точно. Нет такого названия, – сказал Эйно.

– Ну не знаю я, как его зовут, не знаю! Чего вы привязались с этим пистолетом! Какие предъявы мне Хмурый сделал? Фигня одна! А я ему крысятничество предъявляю! Давай теперь с этим разберемся!

– Тут не с чем разбираться, – вмешался Азаров. Это был настоящий антисоветчик, держатель подпольной типографии. – Нас личные счеты не интересуют. А вот «наседка» – другое дело. Нам это очень даже интересно!

– Фильтруй базар! Кто здесь «наседка»?!

Правление пристально разглядывало Расписного шестью парами глаз.

И по их выражению Вольф вдруг понял, что между восемнадцатой зоной и «хатой» пересыльной тюрьмы большой разницы нет. В случае провала здесь его так же задушат, или приколют заточкой, или засунут в циркулярную пилу. Тот же Коныхин, или Эйно, или Волосюк – вон какие волчьи взгляды… Да и полицай Головко подпишется на «мокрое» дело без колебаний, а может, и еще специалисты найдутся…

– Что еще у тебя есть? – спросил Фогель у Хмурого.

 – Ты задал вопросы и получил ответы. Мы оценим и то, и другое. Есть что добавить?

Хмурый задумался.

– Есть! Когда я его видел, сдается, такой росписи на нем не было…

Вольф заставил себя рассмеяться. Он надеялся, что получилось искренне.

– Ну, клоун! Ну, дает! Ты меня что, раздевал? Гляньте все на мои картинки! Или их за год нарисуешь?

Привычным для блатных истерическим жестом он рванул рубаху на груди. Посыпались по полу пуговицы. Шесть пар глаз изучали картинную галерею на мускулистом теле.

Но эффект оказался обратным ожидаемому.

– Подумаешь! Гэбэшники что угодно за неделю нарисуют! – зло буркнул Азаров.

– А можно и с наколками на них работать! – кивнул головой Парцвания.

– Их даже к нам засылали, один под «большую печать» попал, – со значением сказал Коныхин.

– Если даже яйца отрезают, что стоит татуировки сделать, – согласился Вялло. Волосюк покачал головой.

– Гэбисты к себе вообще с татуировками не принимают. Мой школьный товарищ к ним поступал, а у него на ноге маленький крестик был, над коленом.

Не взяли: особая примета. Он говорит: я его вытравлю. А они отвечают: тогда шрам будет – все равно особая примета. Так и не взяли. У Вольфа такая роспись, что ее десять лет колоть надо. Херня это все. Болтовня.

Наступила тишина.

– Кто еще хочет сказать? – Фогель обвел взглядом членов правления.

Желающих не нашлось. Даже Хмурый заметно поскучнел. Он чувствовал, что предъява оказалась неубедительной и теперь ожидал «оборотки».