Расписной

Настоящим антисоветским реликтом был Андрей Головко, который в молодости служил полицаем. Высокий угрюмый мужик, крепкий, несмотря на то, что перешагнул за шестьдесят, с безжалостными глазами, в которых отражалась кровь и огни пожаров. Сразу после войны по недолгому закону жестокой справедливости его бы вздернули на виселицу, потом, в годы, когда не остыла память о зверствах фашистских прихвостней, скорей всего, расстреляли… Но он забился в глухую деревню и просуществовал до семидесятых, пока случайно не был опознан бывшим односельчанином.

К тому времени нравы смягчились, да и свидетелей не осталось, поэтому смертной казни удалось избежать. Сидел Головко уже лет пятнадцать. Угрюмый, молчаливый, он ненавидел всех вокруг. И выглядел и вел он себя, как обыкновенный бандит.

– О чем задумался? – незаметно подошел Шнитман. – Этот мужик вчера про тебя расспрашивал. Кто, да что, да откуда…

– Какой мужик?

– Да этот, который сейчас к тебе подходил. Не знаешь его?

Волк пожал плечами:

– А он-то кто такой?

Яков Семенович подмигнул:

– У него почти та же история, что у тебя.

По карманам шарил, а когда арестовали, нашли несколько иностранных паспортов и валюту. Вот и загремел под фанфары…

У Вольфа в мозгу будто молния сверкнула. Хмурый! Несколько раз он покупал у него паспорта иностранцев, необходимые службе нелегальной разведки. На последней покупке Хмурый с дружком-культуристом попытались его ограбить, выбраться из передряги удалось с трудом, пришлось сломать культуристу шею… Вот она – та случайность, которую не предусмотришь!

– А… Вспомнил я эту крысу! – презрительно процедил Волк.

 – Своих грабит, паскуда!

В это время он лихорадочно обдумывал сложившуюся ситуацию. Хмурый знал его как вора. Больше у него не было никаких зацепок и подозрений. Разве что татуировки… Когда они встречались, кожа Расписного была чистой. И потом, могут спросить: что делал Волк в Москве и зачем ему паспорта? Значит, надо продумать эти вопросы… Ясно, что без продолжения эта история не останется.

Продолжение наступило сразу после отбоя.

Вольф привычно натянул на голову одеяло, создавая свой индивидуальный ночной мир, когда кто-то тронул его за плечо. В полумраке над ним блестели вытаращенные глаза человека-лягушки. То ли Якушев, то ли Васьков – Вольф их путал.

– Тебя зовут, – человек-лягушка указал в сторону «авторитетного угла».

– Кто зовет?

– Общество. Ну, правление.

Сразу поняв, в чем дело, Вольф изобразил широкий зевок.

– Ладно, иди, я сейчас.

Это был тактический прием.