Прорвемся, опера!

Дым стоял коромыслом, на столе не было свободного места из-за объедков, пустых бутылок и сковородки с жареной картошкой. На грязной скатерти чёрные пятна, будто кто-то тушил окурки прямо об неё.

Во главе стола сидел плотный мужик, тоже голый по пояс, чтобы показать всему миру свои наколки. Стрижен коротко, но в отражении в окне видна лысина на макушке. В старом кресле у стены развалился пьяный парень гоповатого вида в полосатой майке, а у него на коленях сидела хорошенько поплывшая черноволосая девица в спортивной мастерке и обтягивающих лосинах, которую этот парень лапал.

Вторая, с задранной юбкой и потёкшим макияжем на лице, спала на кушетке у стены, кажется, она уже совсем вырубилась и ничего не слышала, рядом с ней лежал другой парень, рыжий, тоже пьяный. Рот открыт, он, похоже, храпел — из-за рёва магнитофона этого не было слышно.

Ну, бухают и бухают, наркоты на виду нет, вот только одна деталь сказала мне, что я не зря испортил этим придуркам малину.

На тумбе у выключенного телевизора лежал калаш с отсоединённым магазином, ещё несколько ждали в китайской рисовой сумке внизу.

Пора.

Парняга в майке нас заметил, грубо сбросил девушку со своих колен и кинулся к автомату, но я толкнул его, и он врезался в стол, опрокидывая его. Еда и бутылки полетели вниз, девица заорала, проснулась и та, пьяная, с недоумением глядя на нас. А парень рядом с ней продолжал дрыхнуть.

— НА ПОЛ!!! — взревел Якут неожиданно мощным голосом, перекрикивая Кучина из магнитофона. В руке он держал подготовленный к стрельбе пистолет.

— А выкидуха, а выкидуха, вдруг щёлкнет сухо под шум и гам, — пела следующая песня.

Разложили всех на полу, а у меня аж дыхание спёрло.

Готово! Взяли их! Взяли! Накрыли всю банду за раз!

Я не увидел гибель Якута, баба Маша уже не будет всю жизнь ходить в милицию разыскивая детей, и я спасу отца.

Взяли! Столько бед — а всё, оказывается, было так близко, только руку протяни. Пятеро: их пахан, Генка Хромой, эти два пьяных парня в комнате, ещё тот, что лежал у туалета, и кто-то, кто пошёл за водкой.

Сам мужик послушно лёг на пол, прямо между порезаной селёдкой и рассыпанной картошкой. На руке блеснули перстни. Кто-то блатной сманил пацанов, а сам решил остаться в тени.

Из прихожки раздался шум, кто-то грохнулся, потом раздался звон. Наверное, опрокинули трюмо с зеркалом, когда Василий Иванович принял того, кто ходил за водкой.

— Ну нахрена! — услышал я его голос.